Антропология смерти. Погребальные обряды и призраки в мировых культурах - Грегори Делаплас

Между тем, считает Леви-Стросс, детский разгул — суть не что иное, как разгул мертвых. Сатурналии времен Античности — это праздник larvae (лат. larva — «привидение». — Прим. перев.) — неприкаянных душ, умерших без погребения; заметим, что в Средневековье и в Новое время празднование Рождества после зимнего солнцестояния завершало большим пиршеством для мертвых период, начинавшийся осенью, когда дни становятся короче ночи. Праздник Хэллоуин (англ. All Hallows Even — «Вечер всех святых». — Прим. перев.), решением церкви перенесенный на День всех святых, отмечал вторжение мертвых в мир живых с требованием установить отношения обмена. В разных частях Европы, например в Шотландии XVIII века, дети, переодетые мертвецами, ходили из дома в дом, требуя угощения в обмен на добрые пожелания, а южнее, в Англии, приносили зеленые ветки, которыми семьи украшали жилище (прообраз нашей елки). Сбор даров набирал обороты за три недели до Рождества, когда мертвые покидали мир живых до следующего года.

Осенний период, с начала и до дня солнцестояния, знаменующего спасение света и жизни, в ритуальном плане сопровождается диалектическим набором действий, основные этапы которого таковы: возвращение мертвых, их угрожающее, мстительное поведение, установление modus vivendi с живыми, предполагающего обмен услугами и дарами, и, наконец, триумф жизни, когда с наступлением Рождества нагруженные подарками мертвые покидают живых, оставляя их в покое до следующей осени [76].

Во всем этом процессе дети — инструмент воздействия на мертвых: осыпая мертвых подарками, балуют детей. Инверсия, в силу которой ребенок — король непослушания — превращается в старика, одаривающего послушного ребенка, происходит, очевидно, благодаря исторической близости между Рождеством и днем Святого Николая [77]. Широкими мазками рисуя нам исторический контекст, Леви-Стросс не столько стремится выявить фольклорный прообраз, современными пережитками которого были бы Рождество и Хэллоуин: речь не столько об исторической непрерывности, сколько о структурной устойчивости. В самом деле, говорит он, Рождество работает как классический механизм инициации, где неравенство в знаниях о божественном существе (взрослые поддерживают детскую веру в волшебного раздатчика подарков, хотя знают, что он — чистая выдумка) отражает разницу в статусе. Иначе говоря, как и в других обществах с обрядами инициации, именно разделенное знание определяет принадлежность к возрастной группе. Получается, что взрослые — это те, кто узнал правду: Деда Мороза не существует.

Для сравнения Леви-Стросс приводит пример индейцев-пуэбло начала XX века, у которых грозные духи — качина — из года в год возвращаются в мир с намерением похитить детей. Чтобы детей оставили в покое, родители откупаются от духов раскрашенными кукурузными лепешками. Стоит ли говорить, что качина, словно из-под земли вырастающие на деревенской площади под испуганный рев ребятишек, уцепившихся за мать, — это мужчины-пуэбло в масках, тайно изготовленных в течение года; мальчики узнают об этом во время торжественной церемонии посвящения в мужчин, символизирующей переход в статус взрослых. Кроме того, им предстоит узнать, что качина реально существуют, или по крайней мере жили давным-давно, пока их не поглотила река во времена переселения предков. На деле качина — это первые дети местного племени, которые издавна являются раз в году, в отместку за свою судьбу пытаясь забрать деревенских ребятишек. Взрослые заключили с ними сделку: люди будут представлять духов в масках и танцах, а настоящие качина избавят их от своих визитов и оставят живых детей в покое с родителями. По сути, говорит Леви-Стросс, в логике структуры мертвые—это дети. В случае с качина мы имеем дело с обожествленными духами мстительных умерших, от которых детей защищают, но в более общем плане в разных человеческих обществах дети призваны представлять мертвых среди живых — и даже играть роль посланников, представляя и тех и других.

Если дети исключены из таинства качина, то вовсе не для того, чтобы их запугать. Я бы даже сказал, что причина в обратном: дети и есть качина. Их держат вне мистификации, потому что они представляют ту самую реальность, с которой через мистификацию пытаются некоторым образом договориться. Им отведено иное место: не среди масок и живых, а рядом с богами и мертвыми; с богами, которые и есть сами мертвые. А мертвые — это дети.

Мы полагаем, что такая интерпретация применима ко всем обрядам посвящения, больше того — все случаи, когда общество делится надвое. «Не-посвященность» — это не просто состояние лишенности, которому присущи неведение, иллюзии или иные негативные смыслы. Отношение между посвященными и непосвященными имеет позитивное наполнение. Это комплементарная связь между двумя группами, одна из которых представляет мертвых, а другая — живых [78].

Таким образом, мертвые — это нечто гораздо большее, чем просто посредники для живых, хотя несколькими годами позже в «Печальных тропиках» сам Леви-Стросс, кажется, склоняется к этой идее.

[…] Стремление общества осмыслить отношения между живыми и мертвыми сводится к усилию, направленному на то, чтобы скрыть, приукрасить или оправдать, с точки зрения религиозного сознания, существующие отношения между живыми [79].

Что же побудило ученого к 1955 году отказаться от сильной интуитивной догадки, высказанной в небольшом эссе 1952 года, где он делает вывод о том, что мертвые для живых — партнеры в сомнительных, зыбких отношениях сродни тем, что связывают детей и взрослых? И мертвые, и дети предстают перед взрослыми живыми как другие, чье включение в общество возможно только при условии превращения в конформных существ. Мертвые и дети — незавершенные личности, чья инаковость остается непреодолимой, несмотря на все попытки втиснуть их в привычные рамки. То есть возникает ощущение, что и мертвые, и дети нуждаются в воспитании.

На взрослых лежит ответственность за воспитание как одних, так и других, и нередко случается, что и те и другие выходят за установленные границы — выходят даже в тех обстоятельствах, когда — например, во время античных Сатурналий — эти границы максимально раздвинуты. Мертвые — подобно непослушным детям — грозят переступить как раз те рамки, которые должны были вместить их бесчинства. В этом смысле призраки — это мертвые, которые настойчиво стремятся выйти из педагогической ситуации, в которой живые так самодовольно планировали их удержать. Не тут-то было — мертвые меняют правила: теперь они бросают потомкам вызов — «наконец-то научиться жить», если те просто хотят жить дальше.

74 Claude Lévi-Strauss, «Le Père Noël supplicié», Les Temps modernes, vol. 77, 1952, p. 1572–1590, эссе выпущено в виде отдельной книги в Éditions du Seuil: Claude Lévi-Strauss, Le Père Noël supplicié,