Псих. Расплата. - Павел Барчук

Совет переглянулся. Не открыто, а так, коротко, исподтишка. Берг посмотрел на Раменского, Раменский на Лозинскую. Шварц продолжал добродушно улыбаться, будто мы тут обсуждаем что-то очень радостное и приятное.

Похоже, мой невидимый кореш прав. Такой телепат им нравится больше. Такого не надо бояться. Нужно всего лишь гарантировать ему то, что он просит, и пацан продастся с потрохами.

— Мальчик, — заговорил Куликов. Медведь всё никак не мог угомониться. — Ты, кажется, не понял, где находишься и каково твое положение. Тебя никто не спрашивает. Захотим — отправим в Центр принудительно, и никакого разговора не будет.

Я усмехнулся Старейшему в лицо.

— Попробуйте.

— Что? — у него аж глаза на лоб полезли.

— Попробуйте, говорю. Мне даже интересно, как у вас это получится.

Куликов снова налился краснотой и опять начал приподниматься. Какой-то он излишне нервный.

— Степан Григорьевич, — Раменский сделал неуловимый жест повторно, намекая, чтобы глава корпорации «КулРесурс» уже заткнулся. При этом смотрел Анатолий Изотович, так, по-моему, зовут Раменского, исключительно на меня. — Пусть договорит.

— Спасибо, — кивнул я председателю Совета. — Так вот. Вчера, — повернулся к Лозинской, мило ей улыбнулся, — вы стояли на сцене и рассказывали трём миллионам граждан очень хорошую историю. Про мальчика из простой семьи. Про то, что каждый теперь может стать одарённым. Сын, дочка, сосед. И не только в детстве. Что у взрослых тоже есть шанс стать особенными. Люди плакали, между прочим.

Лозинская молчала. Натянуто так молчала, тяжело. Она уже и сама поняла, как лоханулась во время вчерашнего мероприятия. Сама своими руками сделала из никому не известного пацана героя.

— А теперь представьте. Сегодня этот мальчик из простой семьи пропадает. Совсем. Ни в новостях, ни на экранах, нигде его нет. — Я развёл руками. — И что вы им скажете? Заболел? Уехал учиться? Люди сначала поверят. Потом начнут спрашивать. А потом решат, что чудо у них отобрали.

Дроздов повернул голову к соседу и что-то тихо у него уточнил. Не расслышал, наверное.

— Люди очень злые становятся, когда у них отбирают мечту, — закончил я. — Вы же сами вчера эту мечту им подарили. Не я.

В зале снова стало тихо. Где-то справа одобрительно хмыкнул Стикс.

Куликов заворочался в кресле. Его физиономия вдруг изменилась. На смену недовольству и раздражению пришла хитрая, очень неприятная улыбочка. Похоже, Медведь придумал наконец, как отыграться за два раза, когда его заткнули, и поставить меня на место. Потому что пялился он исключительно в мою сторону.

— Красиво говоришь, сопляк, — сказал он. — Складно. Только болтать все горазды. У тебя есть товар? Хорошо. Но мы его пока не видели. За что платить?

— К чему ты клонишь, Степан? — устало спросила Лозинская.

— К тому, что мы тут сидим и обсуждаем телепата, — Куликов ткнул в мою сторону пальцем, толстым, как сарделька. — А доказательств никаких. Пацан вчера вылез на сцену и объявил себя одарённым. Мы поверили. С чего вдруг? Просто потому что так показалось Апогею и потому что это было произнесено вслух? Так может, они сговорились. Может, у сопляка есть вполне обычный Дар и никакой телепатии в помине.

В зале повисла тишина. Сказанное Куликовым было предельно понятно и, главное, логично. Медведь всё-таки неглуп. Он абсолютно прав. За всё время никто ни разу не потребовал ничего показать. Просто приняли на веру, как в лотерее.

— И что ты предлагаешь? — поинтересовался Раменский.

— Пусть покажет, — пожал плечами Куликов.

— Что покажет? — нахмурился председатель Совета.

— Что умеет, то и покажет. — Дотошный, мерзкий дед откинулся в кресле, довольный собой. — Пусть продемонстрирует свой Дар. Только не на нас, само собой. Приведите кого-нибудь из обслуги.

Какое забавное уточнение — «не на них». Никто из Старейших не хочет дать доступ телепату к своей башке. А значит, он, этот доступ, реален.

«Ты тупой? — фыркнул Мозгоед. — Я же говорил, что этих мудаков тоже можно читать, и ковыряться в мозгах в том числе. Просто это требует определённой подготовки, которой у тебя пока нет. И естественно, они не хотят пускать левого чувака в свои мысли, даже ради эксперимента. Потому что, если ты хотя бы раз прикоснёшься к их сознанию, дорожка протопчется. Будешь потом по ней бегать как по тротуару. К тому же эти сволочи полвека потратили, стараясь обезопасить себя от подобных тебе. Не для того старались, чтобы теперь предлагать свои мозги на блюдечке с голубой каёмочкой».

Раменский чуть повернул голову к дверям, возле которых застыли двое суровых парней в строгих костюмах. Охранники, так понимаю. Не инквизиторы.

— Позовите кого-нибудь, — распорядился председатель Совета.

Один из охранников вышел. Вернулся он достаточно скоро, минуты через две. Следом за ним топал мужик в серой рабочей робе. Лет сорока, коренастый, с короткими наполовину седыми волосами. В руках он держал тряпку.

Уборщик. Реально уборщик, которого выдернули прямо с этажа. Бедолага оказался не в том месте не в то время, и теперь ему предстояло стать объектом эксперимента.

Он вошёл, растерянно оглядываясь по сторонам. Судя по ошарашенному виду, мужику никогда не приходилось бывать в зале Совета. Он явно был в шоке и от обстановки, и от того, что находится в обществе самых важных людей Конфедерации.

Уборщик сделал несколько шагов вперёд, замер и уставился на нас. Ему было сложно держать себя в руках. Мужика разрывало между желанием заорать от восторга и потребностью сбежать отсюда немедленно. Он — маленький скромный человек, Девятку, как и членов Совета, видел только со стороны. А тут — такой поворот. Стоит перед ними, и все эти небожители смотрят прямо на него.

Всё это я прочёл в дымке уборщика. Кстати, оказалось весьма приятно снова увидеть нормального человека, у которого есть аура. Живая, полыхающая, понятная — оранжевая с рыжими всполохами. Смесь азарта, испуга, адреналина. И, пожалуй, шок. Он никак не ожидал, что в его жизни может произойти подобное событие.

Ещё по краю шла зеленовато-серая ниточка. Вязкая, припахивающая гнилью. Стыд.

Уборщику чертовски стыдно, что в столь фантастический день, в такой потрясающей ситуации он оказался перед Девяткой и Старейшими в рабочей робе, с грязной тряпкой в руках.

— Как вас зовут? —