Эхо окопов - Олег Георгиевич Холщевников

темноте заброшенного цеха где-то под Первомайкой. За окном – сплошная, густая, как смоль, февральская ночь 2024-го. Мне – шестьдесят шесть. Рядом – ребята, которым по двадцать-двадцать пять.

Спасибо бойцам с позывными «Скат», «Кореец». Они год назад за меня поручились, когда я, отставной полковник, решил законтрактоваться на спецоперацию. Увидев, как я разбираю и собираю любой образец стрелкового оружия с завязанными глазами, как читаю карту и руковожу постановкой блокпоста, замолчали. Взяли. Не из-за жалости. Здесь жалости нет места. Здесь есть дело. А я его понимал. Понял еще в 2014-м. И когда в 2022-м погиб племянник… Нет, не погиб. Его убили. Такие же, кого я должен был остановить еще тогда, на Кавказе. Цепь одна. Звено за звеном.

– Связь в норме, – отозвался я, поправляя наушник. Голос хриплый, пропитанный дымом тысяч сигарет и пылью всех дорог, которые мне довелось пройти.

Позывной «Будулай» мне дала жена, когда я лихо влетел на мотоцикле во двор нашего химкинского дома. Она тогда посмотрела на меня, смеющегося, счастливого, и сказала: «Ну ты и Будулай! Прямо как цыган из фильма!» Прозвище прилипло. Сначала как домашняя шутка, потом – как прозвище в угрозыске. В Химках, где я из участковых вырос в оперуполномоченного.

Помню своего первого серьезного задержанного, торговца дурманом. Глаза пустые, стеклянные. Я тогда еще думал, что зло – оно где-то снаружи, его можно поймать, посадить – и все будет хорошо. Наивный.

Потом был 1991-й. Август. Дым над Москвой, треск выстрелов, растерянные лица молодых ребят. Я был среди тех, кто защищал Белый дом. Не по политической вере – по приказу. Присягу давал один раз. Но в той сумятице я впервые ясно увидел трещину, которая потом разойдется по всему телу страны. И понял: когда рушится система, на первый план выходит не закон, а человек с оружием. И его выбор.

Мой выбор привел меня в 1994-м в Северный округ Москвы, начальником отделения милиции. А оттуда – прямиком в пекло. Кавказ. Командировки шли одна за другой: Чечня, Ставрополье, Дагестан. Работа на блокпостах, с личным составом. Взаимодействие с авиацией. Горячая, грязная, вечная работа. Звание подполковника я получил не в кабинете. Его мне вручили в полевой палатке под Шали, после того как мы отбили попытку прорыва банд группы. Я тогда уже научился отличать треск костра от щелчка взводимого затвора в темноте. Научился спать вполуха. Научился ненавидеть бумажную волокиту, которая в тылу была важнее донесений с передовой.

Но главное испытание ждало впереди. 2009 год. Осетино-Ингушский конфликт тлел, как плохо затушенный пожар. И в этом пепле расцвел самый ядовитый цветок – банда Аслана Гагиева.

О них ходили легенды. Более сорока человек, отточенный механизм убийств по найму. Они не просто убивали – они стирали людей. Банкира Плытника пытали и обезглавили, Новосельского заживо бетонировали в бочку. Они расстреливали на улицах Владикавказа мэров, вице-премьеров, милиционеров, которые на них охотились. Полковник Мецаев, майор Касрадзе, подполковник Чельдиев с сыном… Список был длинным. Они чувствовали себя безнаказанными. У них были свои люди в милиции и прокуратуре.

Меня, уже опытного, назначили начальником 9-го отдела в Москве и бросили на эту тварь. Но работа шла туго. Пока не случилось непоправимое.

22 июня 2009 года. Покушение на президента Ингушетии Юнус-Бека Евкурова.

Помню, как ворвался в оперативный зал мой заместитель, бледный:

– Товарищ полковник, Евкуров! Машину подорвали! Жив, но еле…

В воздухе повисла тишина, густая, как кисель. Это был вызов. Вызов государству. Вызов нам, правоохранителям, лично. Взбесившаяся гиена осмелилась ткнуть пальцем в самого главу республики.

– Всё, – тихо, но так, что услышали все в комнате, сказал я. – С этой секунды у нас нет личной жизни, нет сна, нет отдыха. Либо мы их, либо они нас. Конца не будет.

Работа закипела. Мы знали, что заказчик где-то здесь, в этой гремучей смеси клановых интересов, криминальных разборок и политических игр. Гагиев был лишь орудием. Нужно было найти того, кто это орудие нацелил.

Мы, как хирурги, вскрывали связи. Прослушку, архивные дела, отчеты о движении денег. Ночи сливались в сутки. Кофе, сигареты, карты на стенах, опухшие глаза. Давление свыше было чудовищным: «Результатов! Немедленно!». А результата не было. Тварь пряталась в тени.

И тут помогла… обычная человеческая жадность. Один из «авторитетов», связанный с бандой, решил прибрать к рукам чужой бизнес. Не поделил что-то с другим. И началась «войнушка». Мелкая, грязная. Мы ловили сигналы, обрывки разговоров. И в одном из них – золотая жила. Упоминание человека, которого никто не считал главным. Тихий, неприметный бизнесмен из Назрани. Его имя всплывало в разговорах о «заказе на больших людей».

Мы вышли на него. Установили круглосуточное наблюдение. Ждали. Он был осторожен, как змея. Но змее нужно охотиться.

Помню тот день, когда мы взяли связника. Молодой парень, курьер. Задержали с деньгами и запиской, где было одно слово: «Согласен». Допрос вел я лично. Не кричал, не угрожал. Просто сел напротив и смотрел. Тем самым своим взглядом, из глубины рода. Говорил тихо:

– Ты понимаешь, на чьи деньги ездишь? На крови детей. На крови того мальчика, Заура, что был в машине с отцом-милиционером. Его тоже они убили. Ты теперь соучастник.

Парень сломался. Не от страха перед сроком. От того, что ему четко, без пафоса, показали его место в аду. Он дал показания. Вывел на исполнителя. А тот, под тяжестью неопровержимых улик, кивнул на заказчика.

Операция по задержанию главного заказчика покушения на Евкурова была стремительной и тихой. Мы ворвались в его коттедж под утро. Он сидел в кабинете, пил кофе, читал газету. Даже не удивился. Поднял на меня глаза – сытые, холодные.

– Полковник, – сказал он. – Опоздали. Всё уже решено.

– Для вас – только начинается, – ответил я и кивнул бойцам.

Тогда я получил свой орден. Орден «За заслуги перед Отечеством» II степени. Но главной наградой был приговор: шесть членов банды Гагиева получили от 16 лет до пожизненного. Сама банда была фактически разгромлена. Казалось, страница перевернута.

Я ушел в отставку в 2010-м, возглавил ветеранский фонд. Но тревога внутри не утихала. Я видел, как та же ядовитая идеология, что питала бандитизм на Кавказе, поднимает голову на западе и на Украине. Я пытался говорить, предупреждать. Меня не слышали.

А потом грянул 2014-й. Позже – 2022-й. Погиб племянник. И я понял: все это время я не уходил с войны. Война просто ненадолго отпустила меня, чтобы забрать у меня самое дорогое. Сидеть сложа руки я не мог.

– Будулай, тебе виднее, – сказал «Силач», прерывая мой поток мыслей. – Как думаешь, будут ночью лезть?

Я посмотрел на карту, потом в темное окно.

– Не будут. Сейчас мороз, луна. Им невыгодно. А вот под утро, на рассвете, когда