Эхо окопов - Олег Георгиевич Холщевников

– Следуйте за нами, – сказал он просто. Его голос был обволакивающим, в нем не было ни капли нервозности этой ночи.

Так я познакомился с ним. С Бекасом. С Владимиром Петровичем. Человеком, который в 57 лет, имея сына и блестящую карьеру в Москве, в аппарате Уполномоченного по правам человека, добровольно приехал сюда. На фронт. Свой долг он видел здесь, в «самом сложном месте России». Но чтобы понять, как такой человек появился здесь, в этой ночи, нужно вернуться далеко назад.

Моя армейская жизнь началась в 1985-м, в ракетных войсках под Пермью. Служба срочная, суровая, мужская. Я рвался в небо, но судьба, казалось, определила мне землю. После года службы и одного «особого задания» – о котором до сих пор не говорю – майор Любимов, наш заместитель командира, вызвал меня.

– Хорошо себя показал, – сказал он, прищурившись. – Хочешь в училище? Лично отвезу. – Сердце заколотилось. Мечта! – Только не в ракетное, – добавил он. – В Пермское авиационно-техническое. Летчиком не станешь, но небо будет твоим. – Я согласился, не раздумывая.

Но в училище меня ждал ледяной душ. Офицер-приемщик, листая пустую папку, равнодушно бросил: «Документов нет. Возвращайся в часть».

Мир рухнул. Я шел по длинному, холодному коридору, кулаки сжаты от бессильной злости. Казалось, все кончено. И тут открылась дверь.

– Солдат! Зайди.

В кабинете сидел подполковник, начальник особого отдела. Взгляд у него был пронзительный, рентгеновский.

– Что случилось? Почему лицо такое поминальное?

Я «выпалил» про документы, про несправедливость, глотая ком в горле. Полковник молча выслушал, позвонил по телефону, что-то резко сказал.

– Иди в расположение курсантов. Документы найдут те, кто должен, а тебе учиться, – он посмотрел на меня оценивающе. – Страна в грамотных офицерах очень нуждается.

Так начался мой путь. Училище, специальность – «воздушно-огневая служба». Ту-160, Ил-76. Металл, порох, ответственность за жизни экипажа. Выпустился начальником по воздушно-огневой службе полка. Молодой, горячий лейтенант, был направлен на Дальний Восток, в разведывательный полк. Казалось, вся жизнь – впереди, и она будет прямой, как стрела. Я еще не знал, что судьба готовит мне первый крутой вираж.

Приморский край. Туман, сопки, бескрайний океан. Я – техник, «бог» вооружения. Но однажды командир вызвал и дал неожиданное поручение: отвезти в село на дискотеку взвод солдат срочной службы. Главное условие – к 21: 00 всех назад, в казарму.

– Так точно, товарищ майор! – отрапортовал я.

Вечером, ровно в 21: 00, я построил их на плацу и доложил: все в наличии. Майор лишь кивнул, но в его глазах мелькнуло что-то вроде уважения. И вроде бы на этом все.

Через несколько дней в полк прислали кандидата на должность секретаря комсомольской организации. Собрание. Голосование. Никто за него не поднял руку. Полная тишина.

– Так кого же вы хотите? – раздраженно спросил командир.

И тогда из задних рядов, гулко, как удар молота, прозвучал голос старшины: «Товарища лейтенанта Владимира»!

И его подхватили. «Владимира! Нашего лейтенанта!»

Командир, ошеломленный, вызвал меня.

– Товарищ лейтенант, вы избраны комсоргом полка. Поздравляю.

– Товарищ майор, я техник, а не политработник! Я отказываюсь! – попытался я сопротивляться.

Но судьба уже сделала выбор, меня об этом не спросив. Меня вызвал член Военного совета армии, генерал. Разговор был коротким.

– Солдаты тебе доверяют, – сказал он. – Это дорогого стоит. Армии нужны не только технари, но и душа. Ты будешь этой душой. Приказ получишь завтра.

Так, практически против моей воли, началась моя вторая жизнь. Жизнь комсомольского работника. Освобожденного комсорга. А потом и замполита. Я учился слушать. Не ушами, а сердцем. Разрешать конфликты, вдохновлять, быть мостом между командованием и солдатами. Это было сложнее, чем регулировать огневую мощь бомбардировщика. И эта наука пригодится мне позже, гораздо позже, в другой, в то время разваливающейся на части стране.

Развал. Тухлый запах распадающейся империи. Мы, офицеры, сидели без денег по полгода. Семьи голодали. Мораль падала ниже плинтуса. Мне, замполиту, приходилось не читать лекции о светлом будущем, а выбивать пайки, договариваться с местными фермерами о картошке, организовывать походы в лес за дровами для части. Я видел глаза солдат – растерянные, озлобленные. Видел слезы жен.

А потом пришел приказ: присягать новому государству. Мне, русскому офицеру, рожденному в СССР. Это был нож в сердце. В моем понимании присяга дается один раз.

И тут – соломинка. Предложение из налоговой. Новая структура, Налоговая полиция. Стабильность, зарплата, возможность выжить. С тяжелым сердцем, с чувством, что покидаю братство, я снял армейские погоны. Казалось, армия навсегда осталась в прошлом. Я переехал в Москву – там жила моя мама. Начиналась другая жизнь – чиновника, следователя, аудитора. Я прошел путь от налоговой до Министерства обороны, а затем – до кремлевских кабинетов. Но где-то в глубине души жила тоска по тому простому солдатскому братству, по ясности понятий «свой – чужой». Эта тоска дремала, пока ее не разбудил 2022 год.

2022 год. Меня, уже сотрудника аппарата Уполномоченного по правам человека Татьяны Николаевны Москальковой, вызвали к ней.

– Владимир Петрович, ситуация катастрофическая. Тысячи людей бегут. Никто не знает, что делать. Нужна рабочая группа. Руководить будешь ты.

Я согласился. Это была моя стихия – организация, помощь, наведение порядка в хаосе, оказание помощи людям.

Но теория разбилась о реальность. Лагеря беженцев. Глаза. Детские, испуганные. Женские, мокрые от горя. Мужские, наполненные яростью и стыдом. Я слушал их истории. Не в кабинете, а сидя на скрипучей кровати в палатке, за кружкой холодного чая.

«Они ворвались ночью… Называли нас колорадами, сепарами… Забрали сына, сказали – на допрос… Больше не видели…»

«Дом сожгли, потому что я говорил по-русски на работе…»

«Дочка спросила: “Папа, а мы теперь предатели”»?

Каждое такое слово – как раскаленный гвоздь входило в душу. Государство делало максимум: расселяло, кормило, выдавало документы. Мы работали 24 на 7. Но я, слушая их, понимал: юридической и гуманитарной помощи уже недостаточно. Той системе, которая породила этот ужас, нужно было дать сокрушительный, физический ответ. Во мне, 57-летнем чиновнике, проснулся тот самый лейтенант с Дальнего Востока. Я понял: мое место не здесь, не в Москве в теплом кабинете. Мое место – там, где решается судьба этих людей. На фронте.

Я пришел не «по звонку», не по особому приглашению. Как простой доброволец. В военкомате пожилой майор, глядя на мои документы – два высших, госнаграды, должность в аппарате омбудсмена, – округлил глаза.

– Вы в своем уме, Владимир Петрович? Вам же пятьдесят семь! Штурмовиком будете? В окопе сидеть?

– Если прикажут – буду штурмовиком, – ответил я твердо. – Буду сидеть в окопе. Я пришел воевать, а не должности выбирать.

Он покачал головой, но документы подписал.

Так я оказался на Донбассе. Меня направили в учебку. Марш-броски с полной выкладкой. Рытье окопов до кровавых мозолей. Тактика. Огневая подготовка. Тактическая медицина. Ночью тело ныло так, что думал – не