Схватка на «Крыше мира». Политики, разведчики, географы в борьбе за Памир в XIX веке - Алексей Владимирович Постников

во время описанной выше экспедиции цинских войск против повстанцев из Кашгара и Яркенда. Иезуиты провели попутные съемки по маршруту армии вплоть до озера Яшилькуль. По сообщению другого миссионера-иезуита, Августина Галлерстейна, китайцы достигли районов, расположенных на 45 градусов долготы западнее Пекина[83], т.е. территории, приблизительно совпадающей с западной границей Памира, проходящей по Пянджу (Амударья, Оке). Результаты иезуитских съемок в этих районах[84] не были включены в полном объеме в карту Мишеля Бено и стали известны в Европе лишь в конце XIX века. Эти материалы не использовались англичанами, афганцами, русскими и даже китайцами в 1870–1890-х гг. при дискуссиях по поводу разграничения на Памире.

Китайский налет на Памир не имел каких бы то ни было продолжительных последствий для коренных жителей этой горной страны, привыкших к иностранным нашествиям и грабежам. Для того чтобы уменьшить количество таких набегов, памирское население было готово провозгласить свою зависимость от любого более сильного народа, который пожелал бы претендовать на эти суровые высокогорья. В течение всего XVIII и начала XIX века окружающие Памир исламские государства иногда выдвигали свои притязания на его земли или народы. Так, в период с 1700-х по 1850-е гг. Бухара и Коканд считались в какой-то мере сюзеренами коренных памирских народов. По крайней мере, они для торговли с Восточным Туркестаном использовали и поддерживали в пригодном для эксплуатации состоянии памирские дороги и тропы. В окрестностях озера Яшилькуль до сих пор сохранились остатки одного из раватов (домов для отдыха путешественников), построенного бухарцами. Афганские государства в течение большей части XIX века почти непрерывно совершали налеты на южнопамирские княжества, главным образом для угона населения в рабство.

Географические сведения о Памире в XVIII – начале XIX века в соседних с ним государствах собирались главным образом в форме описаний дорог путешествующими купцами, и эти сведения легли в основу начальных географических представлений об этом районе в европейских государствах. Карт этого периода, созданных коренными памирскими жителями, не сохранилось.

На рубеже XIX века интенсивные исследования районов Центральной Азии и Памира начинают проводить англичане. Интерес Великобритании к этим территориям диктовался политическими мотивами и, прежде всего, ее стремлением распространить влияние на центральноазиатские страны. Пристальное внимание Англии к Афганистану и сопредельным с ним государствам наблюдается с самого начала XIX века, причем географические исследования англичан в этих районах были тесно связаны с более чем столетним англо-российским противостоянием в Центральной Азии. Главной экономической причиной напряженности отношений этих великих держав была борьба за господство на рынках Востока. Говоря о политических причинах такого развития ситуации в районах, примыкающих к английским колониальным владениям в Индии, большой знаток проблем «индийской границы», будущий вице-король Индии и британский министр иностранных дел лорд Джордж Н. Керзон (1859–1925), писал в 1889г.: «Заставлять Англию вести сдержанную политику в Европе путем непрерывного принуждения ее к действиям в Азии – вот вкратце сумма и суть русской политики…»[85] Английские политики весьма опасались вторжения российских войск в Индию со стороны Центральной Азии. Перспективы осуществления такого похода активно обсуждались в британских газетах, причем в связи с этим внимание общественности все более привлекали страны, находившиеся между «жемчужиной короны Британской империи» (Индией) и быстро приближавшимися к ней владениями России. Такими стратегически важными государствами были прежде всего Афганистан и памирские княжества. Надо учитывать при этом, что так называемая русская угроза была в значительной степени пропагандистским прикрытием для британских захватов в Азии, и в том числе в Китае.

Лорд Керзон, посвятивший много трудов истории русско-британского противостояния в Центральной Азии, подчеркивая весьма древние исторические корни взаимного недоверия двух держав, предпослал в качестве эпиграфа к девятой главе своей книги «Русские в Центральной Азии в 1889 году и англо-русский вопрос» следующий диалог из трагедии В. Шекспира «Генрих V»:

«Рамбюр: Их остров [Англия] – родина храбрых созданий: их бульдоги необычайно воинственны.

Герцог Орлеанский: Дурацкие псы! Они кидаются прямо в пасть русскому медведю, и он разгрызает их черепа, как гнилые яблоки. Так можно назвать храброй и блоху, которая завтракает на губе льва»[86].

Французская копия карты Памира, составленной по результатам съемок иезуитов Феликса да Роша и Жоа де Эспинья (1759—1760)

Однако лорд Керзон был убежден, что Россия не собиралась воплощать в жизнь свои планы завоевания Индии. «Я не думаю,– писал он,– что хотя бы один человек в России, за исключением нескольких умствующих теоретиков да иногда появляющихся тут и там полуненормальных капралов, когда-либо всерьез мечтал о завоевании Индии»[87]. Несмотря на справедливость в общем плане этого суждения, следует признать, что в России неоднократно обсуждались проекты захвата британских индийских колоний. Так, в 1791 г. француз М. де Сент-Жени предложил Екатерине Великой (явно не без желания спровоцировать конфликт между двумя империями) проект военной экспедиции в Индию. В соответствии с этим проектом российские войска должны были идти через Бухару и Кабул, объявляя, что их целью является восстановление господства ислама во всем его величии периода империи Великого Могола. По мнению Сент-Жени, такой лозунг должен был обеспечить вступление под российские знамена войск мусульманских ханств и способствовать восстанию в Индии против британского владычества.

Российская императрица серьезно изучала этот план, но по совету Потемкина не стала приводить его в исполнение. Ее сын Павел I был весьма склонен претворять в жизнь подобные проекты и в 1800г. договорился с Наполеоном о завоевании Индии объединенными силами Франции и России. В специальном меморандуме Павел I выдвинул следующие обоснования этого похода: «Страдания, от которых стонет население Индии, вызвали у Франции и России живейший отклик; и два правительства решили объединить свои силы для того, чтобы освободить Индию от тиранического и варварского ига англичан. В соответствии с этим правители и народы всех стран, через которые будут проходить объединенные армии, не должны испытывать страха, напротив, это предоставляет им возможность помочь всеми их силами и средствами такому плодотворному и славному предприятию; так как цель этой кампании во всех отношениях столь же справедлива, сколь несправедлива была цель Александра Великого [Александра Македонского], когда он желал завоевать весь мир»[88].

Основным автором проекта «О походе на Индию для ликвидации там английского господства» был Наполеон, который в качестве главной цели похода видел изгнание англичан из Индостана – для развития в этой стране промышленности и торговли (конечно, в первую очередь французской). В связи с тем, что завоевание должно осуществляться по суше, оно обеспечит открытие новых торговых путей. В заключение Наполеон высокопарно заявляет, что «если данное предприятие увенчается успехом, то тем самым будет увековечен 1801 год и правители, замыслившие это». Наполеон считал,