Записки адмирала Чичагова, заключающие то, что он видел и что, по его мнению, знал - Павел Васильевич Чичагов

В предыдущей главе я описал бой 22 июня во всей подробности и выяснил, как трудно было вести дело адмиралу Чичагову ввиду массы неблагоприятствующих причин, несогласия и зависти начальствующих лиц, худого влияния иностранцев на Петербург и т. д. Если, во всяком случае, не сделано было того, что казалось возможным по теории и в предположении, то в действительности Выборгское сражение уничтожило почти весь корабельный шведский флот, имело громадное влияние на ход дальнейших событий, унизило совершенно противника и вполне заслужило наименование “великого и небывалого боя”{I}.

24 июня адмирал, видя, что шведский флот сделался недосягаемым для его атак, приказал своему флоту удалиться для безопасности плавания от шхер в море, где и лег в дрейф. Мой отец созвал к себе всех капитанов для отобрания сведений обо всем, что произошло, и оказалось, что во время преследования наши фрегаты и другие легкие суда, атакуя рассеянную шведскую флотилию, забрали в плен столько, сколько каждый только мог. Пленные с судов были на них же оставлены, и за неимением места на наших фрегатах их привязывали к ним канатами; но когда поднялся сильнейший ветер, пришлось отрубить канаты и предоставить неприятелю самому спасаться на берег. Но сохраняли все-таки надежду, что наша гребная флотилия, оставшаяся позади, их перехватает. Собрав все эти сведения, адмирал написал донесение Императрице. Рассказав весь последовательный ход сражения, адмирал Чичагов говорит во второй половине реляции:

“Сверх потерянных неприятелем кораблей, фрегатов и разных меньших парусных и гребных судов, как выше сказано, взяты еще в преследовании командующим фрегатом “Св. Марка” лейтенантом фон Дезиным один большой двухмачтовый баркас и две канонерские лодки; командующим фрегатом “Премиславом” капитан-лейтенантом Станищевым[312] одна канонерская лодка и два транспортных судна, из которых на одном находились четыре медные полевые пушки, а другое было с быками; командующим кораблем “Прохором” капитаном Скорбеевым, проходя острова Соммерс, канонерский бот о двух 24-ф. пушках; командующим катером “Летучим” капитаном-лейтенантом Бартеневым[313], — две канонерские лодки и два транспортных судна; командующим фрегатом “Надеждой благополучия”, капитаном-лейтенантом Бодиско 4 большие лодки, вооруженные каждая осьмью фальконетами и 24-ф. на корме пушкой, и 2 транспортных судна, одно с лошадьми, а другое с балластом; командующим фрегатом “Славой” капитаном-лейтенантом Свитиным[314] 2 полугалеры, да потоплены ввиду его полугалера одна, канонерских лодок две.

Число пленных, взятых на кораблях, фрегатах и других мелких судах, простирается более 5000 человек, в том числе контр-адмирал один и до 200 штаб- и обер-офицеров. Сверх того, урон неприятельский, считая оные сгоревшими, побитыми во время сражения и на поврежденных судах потонувшими людьми, должно по крайней мере полагать до трех тысяч человек.

С нашей стороны кораблей и других судов не потеряно. Людей же убито 117; ранено 164, в том числе флота капитан 1 ранга Тревенен, который и умер; капитан 2 ранга Экин[315]; лейтенанты Марченко и Кушелев[316], мичман Мордвинов[317]; морской артиллерии капитан Вильфинг[318]; солдатских морских баталионов поручик Трофимов, да губернского штаба прапорщики Иванов и Андреев…”

Затем адмирал приложил к донесению список отличившихся чинов и кончил свой рапорт, восхваляя усердие и храбрость всех, принимавших участие в этом событии.

Мне было поручено отвезти эту реляцию Императрице. Прочитав ее, Она меня позвала, задала мне различные вопросы, шутила насчет захвата маленькой яхты, примеченной ею в списке призов, которая была найдена чрезвычайно роскошно отделанной и снабженной всевозможными изысканными яствами, как то винами, ликерами и т. д., и которая, предполагали, была предназначена для короля. Она сказала мне, что с нашей стороны не совсем то было вежливо лишить его величество его маленького запаса провизии{II}. Ее Величество спросила меня также, что сталось с капитаном Сиднеем Смитом, добавя, что если когда-нибудь представился бы случай его словить, то не следовало его упускать. Я говорил уже выше, почему Она несколько злопамятовала на него.

По моем выходе от Императрицы, граф Безбородко объявил мне от имени Ее Величества, что Она меня повысила в чин капитана 1 ранга. Он мне вручил золотую шпагу и 1000 червонцев за привезенные мной хорошие вести.

Отец мой получил высшую награду, которая только давалась фельдмаршалам, и я повез ему следующий рескрипт:

“Отличные заслуги, оказанные Вами, предводительствуя морскими Нашими силами в Балтийском море, где Вы после поражения неприятеля при Ревеле, держав в блокаде корабельный и галерный шведские флоты в Выборгском заливе, напоследок 22 июня одержали над ними знаменитую победу с истреблением и пленением многих неприятельских кораблей, фрегатов и других судов, приобретают вам особливое Наше Монаршее благоволение. В изъявление оного Мы на основании установления о военном ордене Нашем Святого великомученика и победоносца Георгия пожаловали Вас кавалером того ордена большего креста первого класса, которого знаки при сем доставляя, повелеваем вам возложить на себя. Удостоверены Мы совершенно, что таковое отличие будет вам поощрением к вящему продолжению службы вашей, Нам благоугодной. В Царском Селе 26 июня 1790 года.

Екатерина”

Кроме того, Императрица, зная, что у моего отца не было никакого состояния, пожаловала ему 2000 душ с деревнями в Могилевском наместничестве. При рескрипте было приложено письмо графа Безбородко:

“Милостивый государь мой Василий Яковлевич,

Пользуяся отъездом сына вашего, повторяю мое усердное вашему превосходительству поздравление с знаменитой победой, вами одержанной, и с милостями Монаршими, вам оказанными. Как господа Повалишин и Ханыков, быв позади флота, прислали сюда рапорты их, коих от них требовали по первым известиям, что ваше превосходительство вперед отдалилися, то не изволите ли, милостивый государь, хотя об отличившихся прислать донесение с означением подвигов, дабы Ее Величество могла оказать оным свою милость.

P. S. О лейтенанте Горемыкине[319], когда ваше превосходительство уведомили меня, что он за оплошности его с брандером посажен на судно, бывшее с сеном для привозу воды, я доносил Ее Величеству, и тогда дело сие сочтено конченым, я слышу, что Коллегия теперь о нем требует от вас известия, но по инструкции вашей все подобные казусы относятся единственно ко власти, вам данной. Смею за сего молодого человека ходатайствовать у вашего превосходительства, зная старика отца его, весьма честного и служивого человека. Просьбу мою и графа Якова Александровича Брюса[320] повторит у вас Павел Васильевич по данной от нас ему комиссии”.

Граф Яков Александрович Брюс

Возвратившись во флот, веселый и радостный, я был страшно опечален встречей с моими товарищами, которые, увидав на мне