Том 2. Теоретико-мыслительный подход. Книга 1 : От логики науки к теории мышления - Георгий Петрович Щедровицкий

Так как Кант исходил из логических структур, вычлененных помимо какого-либо генетического подхода и замысла, принцип их систематизации, естественно, мог быть только чем-то совершенно внешним и чуждым для самих структур. Но вместе с тем и вынесение схем дедукции на реальный процесс развития способностей — при всех обстоятельствах — могло быть только совершенно произвольной, ничем не оправданной спекуляцией. Кант, таким образом, не исследовал действительных процессов развития знания, не искал закономерности развития в самом рассматриваемом объекте — мышлении — и его проявлениях, а лишь вводил формальные и весьма произвольные переходы, чтобы связать в единой системе уже вычлененные ряды понятий и их содержаний.

Указанные моменты кантовского понимания дают нам ключ и к пониманию концепции Гегеля. Последний освободился от психологизма и рассматривал развитие категорий как процесс, независимый от развития индивидуального разума. Это было очень важным моментом в становлении научного подхода, но все остальные ошибки кантовской концепции сохранились. Так же как и Кант, Гегель исходил из структур, уже выделенных формальной логикой, и лишь давал им новое истолкование. Кантовское соединение чистых «форм» с «предметным содержанием» было сохранено и стало основным принципом всей системы. Так же как и Кант, Гегель не занимался реальной историей развития мышления и не пытался понять его механизмы и закономерности; он вырабатывал принципы формального построения теории логики и философии вообще. В этом направлении, опираясь на идеи И. Г. Фихте, Гегель сумел многое сделать: он значительно изменил и усовершенствовал сами схемы выведения, ввел основные понятия структурно-функционального анализа — противоречие, переход количества в качество и другие, но от этого его исследование не стало историческим в точном смысле слова. И не случайно моделями основных механизмов развития для него служили не исторические, а биологические процессы — деление клетки и превращение зародыша во взрослую особь [Гегель, 1959, с. 2]. Само по себе это было очень важным, так как позволило и на историю взглянуть не просто как на процесс хронологической смены событий, а как на жесткую структуру и проявление системы. Но подобное описание исторических процессов предполагает специальное вычленение соответствующих структур и механизмов, до чего дело не доходило, а пока формальные схемы либо просто накладывались на тот или иной эмпирически данный объект либо выносились в действительность и истолковывались как предметы особого типа. У Гегеля таким предметом был объективный дух, абсолютная идея и т. п. Именно они развивались по тем формальным схемам, которые Гегель спекулятивно устанавливал для системы своей теории. Введение этих фиктивных предметов является непременным условием отождествления формальных схем построения теории предмета с механизмами его реального развития. А если мы отказываемся от этого отождествления, то должны различать то и другое и специально обсуждать вопрос об их возможных взаимоотношениях.

Гегелевские схемы развития являются, таким образом, не генетическими или историческими в точном смысле слова, а псевдогенетическими. Они не описывают действительных механизмов развития, а дают особую формальную схему выведения элементов теории, в лучшем случае изображающую процесс развития как телеологическое движение[390]. Эти схемы могут использоваться в контексте восхождения от абстрактного к конкретному, формально воспроизводящего процессы развития объекта[391], но в таком случае они предполагают особое, специально для них произведенное выделение и расчленение предмета исследования. Если такого расчленения, определяемого последующей задачей генетического выведения, не будет, то все исследование даст лишь ложные результаты.

8. И это является нашим основным тезисом: выделение и расчленение предмета, произведенное формальной логикой, не допускает генетического исследования мышления. Если мы хотим представить мышление в генетической системе, то есть в системе, воспроизводящей формально также и его развитие, то мы должны произвести новое выделение предмета, с самого начала исходя из этой специальной задачи[392]. Другой ход рассуждения показывает, что понять мышление или какие-нибудь другие органические системы, не воспроизводя их развитие, невозможно[393].

9. Тезис формальной логики о том, что мышление развивается только по содержанию, а по «форме» остается неизменным, получил своеобразное отражение в других науках, в частности, в этнографии и затем в языкознании. Л. Леви-Брюль «открыл» дологическое мышление, то есть мышление, подчиняющееся иным законам и использующее иные формы, нежели современные. Н. Я. Марр, развивая эту идею на материале исследования языков, ввел целый ряд конкретных понятий для характеристики особенностей этого мышления. В Америке, по сути, эту же мысль проводил Б. Л. Уорф. Можно сколько угодно спорить по поводу теоретических концепций Леви-Брюля, Марра и Уорфа, отвергая те или иные их положения или даже всю концепцию в целом, но невозможно отрицать того, что способы мышления, подобные указанным ими, действительно существуют.

И мало того. Различия в способах мышления (мы убираем уже традиционный термин «формы») обнаруживаются не только при сопоставлении так называемых «первобытных» народов с современными, «цивилизованными», но и внутри мышления современных людей.

Долго искать примеры не приходится. Когда Гюйгенс, скажем, решил задачу о соударении шаров, не решенную Галилеем, то ему это удалось сделать только потому, что он выработал и применил особый прием мышления, которого не было у Галилея. Решая эту задачу, Гюйгенс не только по содержанию, но и по «способу», по «технике» (или, если хотите, по «форме») мыслил иначе, нежели Галилей. Когда К. Маркс в «Капитале» решает знаменитую антиномию: 1) товары продаются по их стоимости, 2) товары не продаются по их стоимости, которую не могли решить А. Смит и Д. Рикардо, то это происходит отнюдь не потому, что К. Маркс догадался, какое решение здесь нужно дать, а Смит и Рикардо не могли догадаться; К. Маркс решил эту проблему потому, что он выработал и применил в исследовании буржуазных производственных отношений новый способ исследования, соответственно, иной, новый способ мышления. Именно поэтому В. И. Ленин писал, что если Маркс не оставил «Логики» (с большой буквы), то он оставил логику «Капитала» [Ленин, 1969б, с. 301].

И когда мы говорим о метафизическом и диалектическом способах мышления, то мы имеем в виду не только и не столько содержание получающихся в результате знаний, сколько структуру, строение самих приемов, те процессы, с помощью которых эти знания образуются. И в этом отношении диалектическое мышление существенно отличается от не- или додиалектического.

Но если есть «диалектическое» и «додиалектическое» мышление, то вполне вероятно также и то, что есть «логическое» мышление, то есть мышление, подчиняющееся закону противоречия, и «дологическое», то есть мышление, подчиняющееся не этому закону, а другому, к примеру «закону партиципации». Во всяком случае, даже если нет такого «дологического» мышления, то все равно, исходя из сказанного выше, мы должны поставить вопрос во всей его широте и общности.

По-видимому, дело не сводится к двум или трем различиям в «способах», разделяющим историю мышления на два или три крупных этапа, внутри которых все остается неизменным и постоянным.