История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман

* * *

До 1966 года, времени моего окончательного ухода из орбиты Консерватории, произошло одно примечательное событие, снова связанное с Концертом Бартока.

В начале 1964 года, через несколько недель после окончания аспирантуры, мне позвонил Цыганов и сказал, что ему предложили в Музгизе сделать редакцию скрипичной партии Концерта Бартока и он хочет предложить мне стать его соавтором. «Ты понимаешь, – сказал он, – тебя в Музгизе никто не знает, а так ты будешь соавтором, и мы опубликуем редакцию».

Вскоре я узнал, что этому предшествовало. Иногда Дмитрий Михайлович имел обыкновение высказываться неожиданно откровенно. В тот день, когда он мне позвонил, в его классе находились Николай Забавников (аспирант, ставший вскоре после смерти В.П.Ширинского вторым скрипачом Квартета им. Бетховена) и Марк Шмуклер (с 1974 года скрипач Оркестра Нью Йоркской Филармонии), которые и рассказали мне предысторию этого предложения. Посмотрев в ноты Концерта Бартока, Дмитрий Михайлович сказал: «Да… редакцию-то сделал он… Придётся брать его в соавторы». В те годы в Москве такое «соавторство» было совершенно обычным делом. В моём случае это принципиального значения для меня не имело, и я согласился. Я сделал все корректуры совместно с Сергеем Алексеевичем Разорёновым, бывшим тогда редактором Музгиза. Корректур в те годы было три, и в процессе работы мой профессор иногда добавлял «второй этаж» аппликатуры и штрихов – параллельно с вариантом, уже опробованным в концертной практике. На том бы история и кончилась, но летом 1980 года в Нью-Йорке ко мне случайно попали ноты Концерта Бартока во втором издании (подписано к печати в 1978 году, то есть когда я ещё был в Москве и работал в Большом Театре) но… уже без моего имени! Зная материал, я не выявил расхождений в редакциях. История эта оставила у меня в душе горький осадок.

В это время я уже полгода жил в Нью-Йорке и решил написать Дмитрию Михайловичу письмо. В нём я ещё раз отдавал должное его работе со мной, и особенно совершенно бесплатной в течение первых трёх лет, и пишу я ему не для того, чтобы попросить половину гонорара (это были 80 руб. на двоих!), но что дело идёт об ущемлении моих авторских прав. Я обещал предпринять официальные шаги, чтобы не допустить продажи этого издания в нотных магазинах Америки. Конечно, это был блеф, я и не думал, да и не смог бы этого сделать. Просто в тот момент меня поразил факт попрания элементарной справедливости. Письмо было отправлено на адрес Консерватории и, я уверен, что Дмитрий Михайлович с ним ознакомился.

Можно не сомневаться также, что мой бывший профессор был им рассержен и, возможно, более всего тем, что прекрасно понимал его правоту – не мог не понимать. Чем можно было ответить автору такого письма? В его руках было лишь одно оружие – забвение… Вычеркнуть из своей памяти, вычеркнуть из всех статей о нём самом, которые он просматривал перед публикацией, вычеркнуть раз и навсегда имя студента, доставившего много неприятных минут и, кто знает, может быть и укоров совести? Всё может быть… Увы, забвение – удел даже величайших мира сего, и никто не может быть исключением из этого жизненного правила. Примем это, как данное нам человеческим опытом на протяжении многих поколений. Чтобы не падать в собственных глазах, общество время от времени отмечает какие-нибудь даты жизни и смерти великих композиторов, поэтов, реже – музыкантов-исполнителей – чтобы вспомнить о них в следующий раз при другой торжественной дате…

* * *

Но всё это было ещё впереди. А тогда я выразил своё недоумение Соболевскому по поводу такого активного участия Цыганова при моём поступлении в аспирантуру. Ведь он приложил столько сил и энергии, даже ходил со мной вместе на экзамен сдавать «марксистко-ленинскую эстетику»!

«О! Ты не понимаешь того, что он это делал в значительной мере для себя и в своих интересах, – сказал тогда Соболевский, – ведь аспирант – лицо класса. А кто мог тогда представить его класс на обоих конкурсах? Никто, кроме тебя! Вот он и смотрел вперёд, зная всё это, и соответственно действовал. Так что не обольщайся!» Мне такой взгляд на происходящее показался тогда несколько слишком прагматичным и даже отчасти циничным, но позднее я пришёл к выводу, что Соболевский был прав – где-то, на каком-то отрезке времени интересы сторон полностью совпадают, и тогда удача оборачивается к нам лицом. Но это обманчивое чувство – всякая удача имеет две стороны – на тот момент, когда она пришла не хочется думать о будущем, но по прошествии времени эта удача испаряется, хотя всё же что-то полезное всё равно остаётся – как никак, а окончание исполнительской аспирантуры Московской Консерватории кое-что всё же значило в тогдашней Москве. Так что, как писал поэт: «Не всё напрасно в этом мире, хотя и грош ему цена, покуда существуют гири, и виден уровень г…на». Стихотворение было посвящено специальному прибору у выгребной ямы, показывавшему её наполнение в доме отдыха Большого театра в Серебряном бору. Что-то философское было заключено в том приборе!

* * *

Осенью 1964 года моя жена устроила меня на работу в Училище им. Ипполитова-Иванова. Она работала в классе С.И.Безродного, известного педагога и отца знаменитого скрипача Игоря Безродного. Семён Ильич Безродный выразил немедленное согласие с моей кандидатурой и меня быстро оформили преподавателем скрипки и камерного ансамбля на ставке 88 рублей 90 копеек в месяц. Занят я был два раза в неделю часов по шесть-семь, да иногда приходилось дополнительно приезжать в Училище на закрытые вечера-прослушивания студентов: скрипачей и камерные ансамбли.

Понятно, что на такие деньги нельзя было существовать, но я пока что беззаботно относился к этому, так как достаточно много работал в Концертном бюро Московской Филармонии, не уезжая из дому. Самые далёкие места были в ближнем Подмосковье.

Приступив к работе в Училище, впервые окунулся в настоящий советский педагогичекий коллектив. Никогда бы не мог себе представить, какие грандиозные амбиции жили в некоторых моих коллегах! На это следовало мудро закрывать глаза, но некоторым высказываниям и действимя иногда приходилось давать отпор. Как-то раз, когда мы слушали камерные ансамбли, одна из преподавательниц начала неожиданную атаку на скрипача-иллюстратора без всякой на то причины. «Иллюстратором» во всех музыкальных учебных заведениях называются профессиональные музыканты, как правило, окончившие как минимум музыкальное училище, но часто даже выпускники Консерватории или Педагогического Института им.