История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман

В тот раз я не мог понять причины такой яростной атаки сравнительно молодой женщины-преподавателя класса камерного ансамбля на скрипача, более чем удовлетворявшего требованиям, предъявляемым к обычному иллюстратору. У него был хороший, и даже красивый звук, играл он стилистически достаточно убедительно, и притом обладал отличной интонацией и ритмом.

Все преподаватели во время этого обсуждения почему-то замолкли. Когда молодая дама окончила свои нападки на вполне беззащитного иллюстратора, я взял слово. Мне захотелось облечь своё мнение в самую изысканно-вежливую форму, но при том аргументировать его так, чтобы ни один профессионал-струнник не мог найти в них ни одного уязвимого места. Я начал с того, что насколько мне позволяют судить мои профессиональные знания о скрипке и игре на этом инструменте, иллюстратор удовлетворяет всем требованиям самого высокого профессионализма. Все компоненты его игры были на высоте, и в данном исполнении не было видно или заметно никаких изъянов, которые бы позволяли делать такие выводы, к которым пришла уважаемая дама, член нашего жюри. Я добавил, что думаю, мои коллеги-скрипачи со мной согласятся, а если нет, то могут также свободно высказаться по этому вопросу. Ни один не решился что-либо сказать или возразить. А дальше, заметил я, что вот студентка-пианистка, с которой играл иллюстратор, к сожалению, не проявила многих качеств, необходимых для исполнения Сонаты Бетховена для фортепиано и скрипки. В частности – её педагог не работал с ней над правильной педализацией вообще! Я привёл много примеров, открыв клавир и показав все места, где педаль студентки была совершенно неприемлемой, «грязной», захватывающей многие гармонии и пассажи из предыдущих эпизодов.

Внезапно молодая дама расплакалась, и выбежала из зала, где проходило наше обсуждение. Как только она вышла, мне объяснили, что это была её ученица, и что мои коллеги со мною полностью согласны, но «не хотели её огорчать и обижать». На это я заметил, что самое большое огорчение – это когда студент не донёс работы, проделанной с ним педагогом на прослушивании. И что о таких вещах необходимо говорить – если есть мужество то самому педагогу о своём студенте, а если нет, то другим членам жюри. Кончилось дело открытым обсуждением уже в присутствии вернувшейся дамы и все поддержали моё мнение – внезапно став более смелыми в своих профессиональных суждениях.

Впоследствии этот молодой скрипач-иллюстратор работал в Большом театре, и через несколько лет даже играл со мной нелёгкий дуэт для двух скрипок на сцене в балете Прокофьева «Золушка» – да ещё в париках и старинных костюмах. Мой партнёр никогда меня не подвёл, всегда был предельно собран и сосредоточен. Качество его игры не оставляло желать лучшего. Так что моё мнение о нём было справедливым, и его профессионализм был подтверждён в условиях работы в Большом театре. Это был Георгий Грановский.

* * *

Начав работать с молодыми студентами-скрипачами, я неожиданно столкнулся с очень интересными явлениями, не учтёнными никакими предварительными лекциями по методике, а иногда и даже самым большим педагогическим опытом. Я сделал для себя первое открытие в весьма деликатной области. Мои ученики-скрипачи все были русскими по происхождению. Ни одного еврея студента! Это было довольно необычным в те годы. Все мы знали, что большинство учившихся на скрипке были выходцами из еврейских или смешанных семей, в то же время, как большинство пианистов было русского происхождения и часто выходцами из старых интеллигентских семейств. Самое интересно было даже не в этом – мой студент П. был замечательно одарён прекрасными способностями к игре на скрипке: превосходным слухом, хорошим ритмом, красивым природным звуком и неплохой технической подготовкой, то есть техникой обеих рук. Страдал он только от не слишком надёжной памяти. Но это было вполне поправимо. Главное препятствие, однако, представляла его потрясающая лень. Я читал ему долгие лекции о его превосходных способностях, о возможности для него достичь высоких профессиональных результатов, чтобы впоследствии занять достойное место на профессиональном поприще. Всё это не производило на него большого впечатления. Он исключительно быстро выучил 1-ю часть Концерта для скрипки Мендельсона. Он прекрасно усваивал всё, сделанное мною с ним на уроках. И более того – он хорошо доносил всю проделанную работу уже при публичных прослушиваниях! Казалось бы – чего же ещё желать от способного студента? Но это было начало. Позднее он приходил на уроки совершенно неподготовленным, сонным (он нигде не работал, его пока ещё содержали родители), но при этом он тратил время, чтобы присутствовать при уроке его возлюбленной девицы – также моей студентки и ещё более ленивой, чем он сам. Словом – он был для меня неразрешимой загадкой. Загадкой была его абсолютная неамбициозность. Отсутствие честолюбия у студентов-исполнителей на любых инструментах– пагубная вещь, бороться с которой исключительно трудно, если вообще возможно.

Поразительным контрастом с П. и его подругой был другой мой студент-скрипач. Он происходил из семьи шофёра. Но каким преданным своему делу был этот молодой человек! С каким энтузиазмом он приходил на каждый урок и с какой самоотверженностью он работал! Его никто не должен был убеждать в необходимости многочасовых занятий на скрипке – он любил скрипку, любил музыку и был предан ей, как главному делу своей жизни. Увы, он не был столь одарён от природы, как П., но делал он всё возможное, чтобы работой восполнить свои недостатки. В итоге оба к весне 1965-го пришли к совершенно противоположным результатам. П. – с трудом, бледно и неинтересно исполнил 2-ю и 3-ю части Концерта Мендельсона, а мой второй студент очень успешно сыграл трудный виртуозный Концерт № 5 Анри Вьетана. Так жизнь показала, что даже при меньших способностях люди могут достичь значительно большего, вопреки отпущенным природой способностям.

Забегая вперёд, надо сказать, что «пиком» карьеры моего бывшего студента П. стали лишь вторые скрипки Эстрадного оркестра радио под руководством Юрия Силантьева, а его девица – работы музыкального редактора на телевидении. Но, как оказалось – прав был Стефан Тимофеевич Кальянов – не судьба была мне становиться педагогом на долгие времена! Осенью 1964 года неожиданно пришло приглашение из только что образованного отдела Госконцерта Министерства культуры – Союзконцерта – принять участие в многомесячной поездке по Союзу. Эта поездка, растянувшаяся даже и на 1965-й и 66-й год, сыграла свою роль в моих позднейших решениях – оставить всё, кроме Концертного бюро Московской Филармонии и начать работать в Большом театре. Но до той поры должно было пройти почти два