История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман

никак не мог ни помнить, ни вообще знать! Но он всё помнил и всё знал. Это не было чем-то нарочитым, просто память его была совершенно феноменальной, как бы независящей от её хозяина. Он увидел, как мне было приятно его внимание, и удовлетворённый вернулся за пульт. Мне кажется и сегодня, что вне Консерватории, вне своего класса, где в его лице требовался достаточно строгий и требовательный педагог, он любил доставлять окружающим его людям радость общения с ним. Хотя это очень личный штрих к его портрету не добавляет ничего к его методу игры на скрипке, его подходу к музыке и многому другому, но и этот штрих рисует его артистом и человеком жизнелюбивого, оптимистического характера.

На той репетиции он исполнял в первом отделении Концерт Баха ля-минор и Концерт Сибелиуса с местным дирижёром. Во втором отделении он выступал с Симфонией Шуберта № 2 как дирижёр.

Концерт Сибелиуса был исполнен так же, как он играл его в Москве, в Европе или США – та же абсолютная законченность, то же концертное исполнение без всяких скидок на репетицию или раннее утро.

Оркестр играл так, что иному солисту сразу же расхотелось бы играть – не слишком вместе, не слишком чисто, не слишком утруждаясь… Тем большее удивление вызвало преображение оркестра во втором отделении, когда Д.Ф сам встал за пульт. Хотя дирижёр ничего специально для этого не делал – никаких роскошных «пассов», никаких закатываний глаз, никакого «эмоционального сопения» – ничего из того, к чему сегодня так часто прибегают современные дирижёры, но оркестр стал играть стройно, с превосходным балансом струнных и духовых, его звучание стало напоминать какой-нибудь вполне приличный германский оркестр, который не стыдно было показать на международной эстраде.

После репетиции, за обедом в ресторане нашей гостиницы «Интурист», я рассказал ему об этом своём впечатлении. Он с удовлетворением сказал: «Интересно, что вы это заметили. Это случается не часто. То что вы сказали написал один критик в Дрездене». Далее он говорил о своём отношении к дирижированию, что примерно соответствовало тому, что он выражал в разное время Е.Светланову, сыну Игорю (по Юзефовичу), или в многочисленных интервью.

«Вы знаете, как трудно играть Концерт Брамса… Волнуешься за каждую ноту, а тут ещё сидят мои ученики… Словом, вы понимаете… Но когда я дирижирую, я получаю такое же удовольствие, как ребёнок, которого привели в Дом пионеров, где он увидел модель электрической железной дороги и он не может от неё оторваться… Вот это для меня любимая “игрушка”, от которой я никогда не откажусь. Тамара Ивановна (жена Д.Ф.) говорит, что я должен сократить свои дирижёрские выступления, но я от этого отказаться никогда не смогу…».

Мы говорили ещё долго и на другой день, за следующим обедом. Д.Ф. отдавал должное польской кухне ресторана «Интурист» – остаткам былой роскоши этого шикарного в прошлом отеля. Разговор шёл снова о дирижировании, средствах выразительности великих дирижёров прошлого и об аккомпаниаторах-пианистах. Я выразил критическое отношение к одному из его пианистов, с которым он выступал некоторое время и играл, в частности «Крейцерову Сонату» Бетховена. Он заинтересовался этими замечаниями, и надо сказать, что он был благодарным слушателем. Он умел слушать всё, что было для него важным, интересным или просто полезным для его работы. В ответ на мои замечания он сказал: «Вы правы. Это было именно так. Но если бы вы слышали, как играет это Фрида Бауэр… В Америке её называли “Королевой аккомпаниаторов”! С ней таких вещей, о которых вы говорили, не может происходить». Я слышал их исполнение в Большом зале Консерватории, и полностью согласился с этим. Дело в том, как уже говорилось выше, я преподавал два года технику игры на струнных инструментах в Московской Консерватории для дирижёров-аспирантов. Потому мои некоторые познания в этой области были, вероятно, интересны Д.Ф. Но ещё раз хочется повторить – он был исключительным слушателем, когда предмет разговора его интересовал глубоко, а в данном случае речь шла о предмете его особой любви – дирижировании. На прощание он предложил мне позвонить ему в Москве, и дать мне для переписи интересовавшую меня запись Сюиты Танеева с Лондонским оркестром и дирижёром Николаем Малько. Очень жалею и сегодня, что я этого никогда не сделал, Мне казалось неудобным беспокоить его в Москве и как-то показаться навязчивым. Это вполне понятное чувство, возникающее при общении с всемирными знаменитостями, никогда не покидало меня. А может быть и напрасно…

После сравнительно приятной погоды в Ялте и Симферополе Львов встретил ледяным холодом. Очень холодный и, казалось, влажный ветер с Карпат дул всё время и пронизывал даже в тёплых зимних пальто.

Самым приятным воспоминанием о Львове осталась встреча с Д.Ф.Ойстрахом, с которым мне довелось провести почти два дня. Я описал это в главе, посвящённой нашей поездке по Украине, и не буду здесь повторять эту историю. Скажу только, что позднее очень сожалел, что постеснялся воспользоваться приглашением Д.Ф. позвонить ему в Москве и посетить его, чтобы получить для моей коллекции его замечательную запись «Концертной Сюиты» Танеева в его исполнении в сопровождении Лондонского Симфонического оркестра с дирижёром Николаем Малько, с которым Ойстрах выступал в юности на одном из своих первых концертов с оркестром.

Всё на львовском телевидении производило странное впечатление: все объявления, и как выяснилось, вообще все местные программы велись только на украинском. По-русски шли передачи центрального Московского телевидения. Атмосфера в студии с ведущими была какая-то напряжённая и неестественная. Почему – мы не могли понять. Явная неприязнь к нам чувствовалась везде и во всём, едва мы куда-то входили и заговаривали по-русски.

Вечером, после этого концерта на телевидении, мы с Владимиром Отделёновым шли пешком в нашу гостиницу. В каком-то узком и довольно мрачном месте улицы трамвайные пути шли рядом с тротуаром. Дорога была обледенелой и небезопасной. Навстречу нам двигался человек высокого роста. Мне сразу показалось, что от него исходит какая-то опасность. Я сказал Отделёнову, чтобы он отошёл подальше от рельсов трамвая, который как раз настигал нас. В какой-то момент мы вдвоём остановились, чтобы не столкнуться с шедшим нам навстречу человеком. Он двигался, что называется «напролом». Не знаю, как далеко простирались его планы в отношении нас, но мне и сегодня кажется, что мои опасения были не безосновательными. Мне тогда показалось, что население города никак не благоволит к приезжим из Москвы. А что мы из Москвы было сразу ясно – московский акцент ни с каким другим не перепутаешь.

Зато такого количества настоящих красавиц, как на улицах