История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман

Почему я уверен, что это было зимой 1943-44 года? Потому что на следующий год мы переезжали в новую школу и было всем нам уже не до «ёлок». Мы ещё ходили на некоторые уроки в старую школу в Среднем Кисловском, а иногда уже и в новую в один и тот же учебный день. Так что зимой 1944-45-го я был на зимних каникулах только на концерте Госоркестра в Большом зале Консерватории, куда пришёл при помощи своего дяди, работавшего в этом оркестре.

Вернёмся теперь к рассказам Александра Григорьевича Бориневского. Они провели с Вертинским и пианистом Михаилом Брохесом порядка двух тысяч концертов со дня приезда артиста в СССР. Брохес был выдающимся музыкантом – учеником проф. К.Н.Игумнова (с Михаилом Брохесом мне довелось лишь раз встретиться на одном концерте Московской Филармонии в доме-особняке ВОКСа на Арбатской площади – Всесоюзного общества культурных связей с заграницей. Михаил Брохес без репетиции блистательно исполнил аккомпанементы ряда сложных скрипичных пьес. После выступления я сердечно поблагодарил замечательного музыканта и рассказал, что знал о нём давно из рассказов Бориневского).

Один из первых концертов после возвращения Вертинского в Союз состоялся в Куйбышеве в городском театре. Публика там собралась совершенно разная – некоторые остатки Большого театра и других столичных театров ещё не были реэвакуированы в Москву, местная интеллигенция и просто случайная публика. И вот, перед началом второго отделения концерта Вертинского, едва артист появился на сцене, чей-то грубый и пьяный голос из верхних ярусов прокричал: «Саша! Расскажи, как ты предавал Родину двадцать пять лет!» Вертинский дал знак пианисту, и они покинули сцену. Крикуна тут же обнаружили, забрали в комендатуру, но пришлось сделать перерыв. В артистическую пришёл комендант театра и принёс извинения за инцидент, заверив, что всё будет в порядке и можно продолжать концерт. Комендант, как и все коменданты театров тех времён, был в форме НКВД. По словам Бориневского, эту историю сам артист рассказывал, как всегда немного грассируя, так: «Ко мне пришёл с извинениями верховный главнокомандующий! (Верховным главнокомандующим был в то время только сам Сталин, который, конечно не был на концерте в Куйбышеве – А.Ш.) Мерзавца упекли в каталажку на 25 лет! Но узнав, что у него престарелая маменька, я просил смягчить приговор!».

Там же, в Куйбышеве, на рынке в присутствии Бориневского Вертинский купил у какого-то эвакуированного еврея рубиновый перстень. Александр Николаевич был неравнодушен к ювелирным украшениям, тем более, что на его красивых руках они отлично выглядели. Потом артист рассказывал, нимало не смущаясь присутствия Бориневского, глядя на этот перстень: «Принц Уэльский подарил мне этот перстень, когда я пел специально для него!» Историю своей дружбы с принцем Уэльским Вертинский осветил в своих мемуарах очень подробно и, можно воспользоваться словом Чехова – «заманчиво». С принцем Уэльским он вероятно встречался в Париже ещё в начале 30-х, но едва ли тот что-то дарил артисту и вообще кому-либо, кроме своей дамы.

Очень депрессивно подействовала на артиста поездка по Северному Кавказу вскоре после войны. Можно себе представить «отели» тех лет. Это после Парижа, Нью-Йорка, Сан-Франциско, Шанхая! В одном из городов им дали на всех шикарный двухкомнатный «люкс», со старинными вазами и прочими остатками «старого мира». Но без туалета и ванной! Первый поход в туалет кончился ничем – увидев, как местные колхозники стоят по щиколотку в жидкости на цементном полу, он даже не мог войти туда и сейчас же вернулся. Далее рассказ Бориневского:

«Он сказал: “Ни за что туда больше не пойду!” – и стал постепенно заполнять все ёмкости из остатков “старого мира”. Но наступил серьёзный момент… Что делать? Он поставил рядом два стула, расстелил на полу газеты, а потом всё это завернул и выбросил в окно. Но газеты повисли на проводах, содержимое посыпалось на середину улицы. Словом – скандал. Какой-то милиционер из местных вычислил окно и явился к нам. Я открыл дверь. Милиционер повёл себя очень агрессивно: “Аррэстую всех! Гавнам кидат на улица? Где закон? Нильззя! Штраф! И аррэстую!” Тут выступил Александр Николаевич:

“Позвольте! Да как вы смеете? Да я интеллигентный человек, известный артист! Уходите или я буду жаловаться вашему начальству! У меня на концерте будут все ваши начальники вечером!” В общем милиционер слегка испугался – а может и правда ошибся в своих расчётах, да и не на того напал? Всё кончилось благополучно. Но Александр Николаевич был очень несчастен в большинстве таких городов. Очень… Это всё постепенно накапливалось. А знаете – вот что было поразительно! Студентки года рождения примерно начала 30-х были просто без ума от него! Как в старое доброе время! Он им внушал что-то такое, чего они никогда не знали, и что доходило до них, я бы сказал, даже в каком-то эротическом плане. Они приходили к нам в гостиницу, писали потом письма (к неудовольствию тёщи!) вообще, он пользовался неслыханным успехом у студенток! Каким образом это происходило в провинциальных городах, ведь они родились через 10–12 лет после его отъезда из России? Он внушал им что-то гипнотическое. Поверьте, это было действительно так!»

«В последний день его жизни, это было в Ленинграде, мы были в гостях в Доме ветеранов сцены ВТО. Он не хотел туда ехать. “Не хочу ехать в богадельню!” Я убеждал его, что неудобно, что нас ждут, что там многие помнят ещё его ранние выступления… В общем, уговорил. Еда ему там тоже не нравилась – был обычный “ветеранский обед”. Он почти ничего не ел. Вообще он был очень расстроен: накануне мы видели на закрытом просмотре новый фильм «Дон Кихот» Козинцева. Александр Николаевич мне говорил, что это была его мечта – поставить “Дон Кихот” в кино. Он был очень грустен ещё и потому, как он мне объяснял, что видел весь замысел совершенно по-другому, в ином ключе читал оригинал и у него действительно был свой замысел, но не было никаких надежд на его осуществление. И вот… Мы вернулись в гостиницу. Он был задумчив и расстроен, сел в кресло и вдруг сказал только: “Валидол…”, – и скончался сразу… Было очень горько. Мы прожили вместе немало лет – трудных, хороших и плохих, но всё теперь ушло в историю. А такого артиста всё же больше не будет…»

* * *

Осенью 1965 года Москву посетил один из крупнейших французских поэтов-композиторов и шансонье, а также известный киноактёр Жак Брель. Его концерты были объявлены в Театре эстрады