Опыты понимания, 1930–1954. Становление, изгнание и тоталитаризм - Ханна Арендт

разум и чувства, не только ненадежны сами по себе, но еще и обманывают друг друга; чувства обманывают разум ложной видимостью. И за такое плутовство ум платит чувствам тем же, вознаграждая себя. Страсти бередят чувства, сбивают их с пути. Они всласть лгут и обманываются сами». Хотя Паскаль говорит нам здесь, как и везде, что разум тоже есть источник ошибок, очевидно, что главным источником ошибок являются чувства (разум только «мстит») в двойном смысле чувственного восприятия и чувственной страсти.

262

Ibid., No. 75, p. 416; там же, с. 194.

263

Descartes, Principes, No. 5; Рене Декарт, Сочинения в 2 т., т. 1 (Москва, 1989), 315: Мы должны сомневаться во всем «прежде всего потому, что… мы знаем о существовании Бога, всемогущего, создавшего нас: ведь нам неведомо, не пожелал ли он сотворить нас такими, чтобы мы всегда заблуждались».

264

Descartes, Discours de la Methode, Premiere Partie; Рене Декарт, Сочинения в 2 т., т. 1 (Москва, 1989), 255: «Я же всегда имел величайшее желание научиться различать истинное от ложного, чтобы лучше разбираться в своих действиях и уверенно двигаться в этой жизни».

265

В своей великолепной краткой истории большевизма Вальдемар Гуриан так обосновывает свое понимание большевистско-коммунистического движения «как социальной и политической светской религии»: «То, что верующие традиционных религий приписывают Богу и что христиане приписывают Иисусу Христу и Церкви, большевики приписывают якобы научным законам социального, политического и исторического развития, которые… сформулированы ими в доктрине, созданной Марксом и Энгельсом, Лениным и Сталиным. Поэтому принятие ими этих доктринальных законов… может быть охарактеризовано как светская религия» (Waldemar Gurian, Bolshevism, Notre Dame, 1952, 5).

Только деисты, использующие Бога как «идею», с помощью которой объясняется ход событий в мире, или атеисты, верящие в то, что мировые загадки решаются, когда мы исходим из того, что Бога не существует, повинны в такого рода секуляризации традиционных понятий.

266

Насколько мне известно, этот термин впервые был употреблен в определенном терминологическом значении и по отношению к современным тоталитарным движениям в небольшой книге Эрика Фегелина (Eric Voegelin, Die Politischen Religionen. Wien, 1938), в которой он сам цитирует в качестве своего единственного предшественника Александра Улара (Alexander Ular, Die Politik, Frankfurt am Main, 1906). Последний утверждает, что всякая политическая власть имеет религиозное происхождение и религиозную природу и что сама политика неизбежно религиозна. Свои доказательства он берет преимущественно из первобытных племенных религий; его аргументацию в целом можно резюмировать следующим предложением: «Средневековый бог христиан на самом деле есть не что иное, как тотем чудовищных размеров… Христианин – это такое же его дитя, как австралийский абориген – дитя кенгуру». В своей ранней книге сам Фегелин использует преимущественно примеры из тибетских религий как обоснование своей аргументации. Хотя позднее он полностью оставил эту линию рассуждений, примечательно, что термин в своих истоках восходит к антропологическим исследованиям, а не к интерпретации западной традиции в собственном смысле слова. Антропологические и племенные психологические смыслы данного термина по-прежнему вполне очевидны в его использовании социальными науками.

267

Безусловно, наиболее блистательное и продуманное его изложение можно найти в: Eric Vogelin, The New Science of Politics (Chicago, 1952).

268

Я вполне согласна с недавним утверждением Романо Гвардини о том, что секулярность мира, тот факт, что наше ежедневное публичное существование происходит «без осознания божественной власти», не «предполагает того, что индивиды становятся все более нерелигиозными; общественное сознание все дальше уходит от религиозных категорий», хотя я и не согласна с его выводом, что религия, там, где она существует, «отступает во внутренний мир» (цит. по: Commonweal, vol. LVIII, no. 13, July 3, 1953).

269

Когда говорят, что эта борьба в своей основе религиозна, вполне может иметься в виду, что мы хотим утвердить нечто большее, чем свободу. Это, однако, может быть очень опасно, независимо от того, насколько толерантным будет определение большего, чем свобода; это вполне может втянуть нас в некоторого рода духовную гражданскую войну, в которой мы исключили бы из нашей общей борьбы все, что противоречит «религии». И поскольку в этой, как и во всех других сферах, не существует никакой обязывающей власти, чтобы раз и навсегда определить, что совместимо, а что нет, мы сдались бы на милость постоянно меняющихся интерпретаций.

270

Karl Marx, Die deutsche ldeologie, MEGA, Feuerbach, I, v, 15; Карл Маркс и Фридрих Энгельс, Сочинения, т. 3 (Москва, 1955), 25.

271

Karl Marx Das Kapital, I, chap. xxiii, l; Маркс и Энгельс, Сочинения, т. 23 (Москва, 1960), 635.

272

«Если возможна религия без бога, то возможна и алхимия без своего философского камня» (Engels, op. cit.; Маркс и Энгельс, Сочинения, т. 21, 293).

273

По собственным словам Маркса: «Насилие является повивальной бабкой всякого старого общества, когда оно беременно новым. Само насилие есть экономическая потенция» (Marx, Das Kapital, chap. xxiv, § 6; Маркс и Энгельс, Сочинения, т. 23, 761). Также: «Как известно, в действительной истории большую роль играют завоевание, порабощение, разбой, – одним словом, насилие» (Ibid., § 1; там же, 726).

274

Engels, Selected Works, 354; Маркс и Энгельс, Сочинения, т. 37 (Москва, 1965), 395.

275

Ibid., p. 340; Маркс и Энгельс, Сочинения, т. 21, 289.

276

Ibid.; там же, 288–289.

277

Энгельс часто сравнивал Маркса с Дарвином, наиболее красноречиво в своей «Речи на могиле Маркса»: «Подобно тому как Дарвин открыл закон развития органической природы, Маркс открыл закон развития человеческой истории» (ibid., p. 153; Маркс и Энгельс, Сочинения, т. 19 (Москва, 1961), 350).

278

Хороший пример этого основательно вводящего в заблуждение метода см. в: Jules Monnerot, Sociology and Psychology of Communism, Boston, 1953.

279

Эти две позитивные науки вместе должны были охватить не только все доступные данные, но и всю возможную содержательную мысль: «И тогда из всей прежней философии самостоятельное существование сохраняет еще учение о мышлении и его законах – формальная логика и диалектика. Все остальное входит в положительную науку о природе и истории» (Engels, Selected Works, II, 123; Маркс и Энгельс, Сочинения, т. 20 (Москва, 1961), 25).