Свой остров - Ааду Хинт

— Только такой, как ты... подобный тебе несчастный человек может топтать все ценности... лишь у таких, как ты, нет ничего святого в жизни...

Усмешка сошла с лица капитана, в салоне наступило долгое молчание. Рози продолжала курить и следила за выражением лиц мужчин. Волоски электрической лампочки накалялись и почти тут же краснели, в зависимости от того, работала рулевая машина или останавливалась. Порожняя «Капелла» не хотела слушаться руля, в этом смысле ремонт в доке ничего не дал.

— Так, так, ты считаешь меня несчастным человеком, — сказал наконец капитан. — Что ж, тут я ничего не могу возразить. Но что касается того, что ты хочешь отыскать что-то святое в этой жизни и в самом человеке, то я думаю, что ты возжелал быть умнее природы. Может быть, ты и умнее, ведь все относительно, однако мне, как человеку жалкому, все кажется наоборот. К тому же я могу твоими словами утвердить и свою позицию. Ты говоришь, что жизнь и человек — это свято? Ты считаешь, что я несчастный, но я все же человек, и тем самым лично я, так же как и мое несчастье и моя жизнь — святы. И не хочешь ли ты послушать, что святой человек думает о жизни и человеческой святости?..

Юрис прошелся взад-вперед по салону. Затем долгим взглядом посмотрел на своего кровного брата.

— Ты, Эрик, еще очень молод, — в его спокойном голосе больше не было насмешки, — и у тебя свои мысли о жизни. Ты окончил гимназию, и у тебя умный брат. У меня образование всего ничего, в морском училище философии не изучают, а только судовождение. Однако я старше тебя на пятнадцать лет и все это время жил в основном с открытыми глазами. Я не верю, что человек когда-нибудь станет совершеннее, но, наверное, он все же поумнеет. Ты уверен, что я несчастный человек. Не стану спорить с тобой, однако полагаю, что тебе не мешало бы разок послушать, что я думаю о тебе. Ты хочешь сойти с парохода, может, и я повернусь к морю спиной, и неизвестно, когда мы еще увидимся друг с другом. Так что, может, поговорим хоть раз как брат с братом.

— Конечно, поговорим, — запинаясь сказал Эрик и мельком глянул в сторону Рози.

— Я все время понемногу приглядывался к тебе, и сдается мне, что ты еще совсем ребенок. Нет у тебя ни хребта, ни глаз. Схватили в России между штабелями досок — и хрясь, позвоночник едва не переломился. Но разве мало у них в России поджигали складов! Откуда они могли знать, с какими мыслями ты там разгуливал? Что твой отец, твой и мой, был коммунист и расстрелян?! А Англия? Ты увидел десяток шахтеров и одного уставившегося в небо учителя — и уже гнешься перед Западом. А Индия — этот «самый дорогой и крупный бриллиант в английской короне», — ты знаешь, в какой там бедности живут люди?! Вчера твой курс был ост, сегодня — вест, завтра — норд-ост, а послезавтра — зюйд-вест.

Эрик кусал губы, Юрис же продолжал:

— Откуда ветер, оттуда и настроение. И при этом вы с Мартином считаете себя пророками. А пророк — это все равно что ружье, которое всегда стреляет мимо цели, или компас, который показывает ложный курс. Можно целиться очень даже хорошо и все равно промахнуться, потому что на компасе жизни нет ни норда, ни веста, ни добра, ни зла. Жизнь — это игра, а пророк принимает вещи всерьез, и потому он лжет. Все — игра, пустая игра. Разве не все равно, честный ты человек или обманщик, одинаково можешь вылететь в трубу или стать богатым и знаменитым. Все равно, Христос ты или разбойник, если на роду тебе написано, то и будешь висеть на кресте — в одиночку или с кем-нибудь рядом. Миллионеры — ты должен бы знать, как кое-кто из них разбогател. Ты, конечно, слышал, каким образом я добыл свои деньги, но я не считаю, что ты со своей «честностью» из-за этого в чем-то лучше меня, так же как не чувствую, что я добродетельнее какого-нибудь миллионера. Слабее, да — мои игровые возможности куда меньше, чем у миллионера.

Сейчас я морской извозчик. Работа однообразная, надоедливая. Если бы я, бывший побирушка, принимал все близко к сердцу, я в том же рейсе остался бы в России. Вместе с пароходом. Почему я должен быть тут эксплуататором своего брата, проклятым кровопийцей, буржуем? Там я бы был капитаном, честным капитаном, и ни у кого не было бы права смотреть свысока и на Рози. Люди должны сами выбирать себе место под солнцем: назад домой, на ост или вест... Но я не принимаю все близко к сердцу, не принимаю слишком серьезно. Может, вскоре тоже окажусь в Таллине, там дела поинтересней. Ты говоришь, что жизнь и человек — это свято, — слова пророка! В природе смерть и тлен тоже святы. А почему только смерть и тлен, почему не могут быть святы пароход, вода, доски, соль, винтовочная пуля, пушка и петля. Ведь есть же святые коровы и быки, святые Магдалины. Но если все святые, то какой смысл в этом слове?

Он взял с полки урну и продолжал:

— Разве это вещество — я не знаю, какой формулой записали бы его химики, — было лучше тогда, когда оно находилось еще в костях чифа и помогало старику носить его огромное пивное брюхо? Живой хочет жить, мертвый желает быть мертвым. Попробуй-ка из этого пепла сотворить человека! Если эту золу разбросать на поле, может, она обернулась бы картофелем, который угодил бы в суп, а теперь придется эту химию выбросить в море, и там она растворится. И этому было имя Пээтер Миккау. Через год никто о нем не вспомнит. И ты, начинающий пророк, говоришь, что жизнь — эту игру — надо принимать всерьез, и при этом еще нельзя смеяться...

Он посмотрел на часы — одиннадцать.

— Ну, пророк, больно я тебя стукнул? Слышал ты рассказ о том, как на Сааремаа, в деревне Кунингусте, два брата, Пауль и Юхан, ремонтируя драночную крышу, рассорились? Не слышал? Из-за поросят. Понятно, поросята были не на крыше, а бегали по двору, пестрые такие. Пауль, сидевший на крыше, сказал, что этих пестряков наделал отисский хряк. Юхан, тоже на крыше, возразил, что нет, он твердо знает, что они от тууликовского белого хряка, что пестрота на поросятах — от матерей, наследственность.