Свой остров - Ааду Хинт

И пошла перепалка. Пауль, старший брат — и не какой-нибудь полубрат, не выдержал и двинул Юхана деревянным молотком по башке. У Юхана — кровь из головы, подал на Пауля в суд. Судья спрашивает у Пауля: почему ты, Пауль, своего брата Юхана ударил молотком? Пауль в ответ: дело-то свойское, ничего другого под рукой не оказалось, хватит и молотка, чтобы братьям между собой разобраться.

Ты не смеешься. Я слышал этот рассказ, еще когда ходил попрошайничать. Тогда я не умел смеяться, а теперь смеюсь. Над братьями, полубратьями, над тобой и над собой.

Он снова глянул на часы.

— Днем были в четырехстах восьмидесяти милях от Шетландских островов — одиннадцать раз по одиннадцать — сто двадцать одну милю приплюсовать. Северное море есть Северное море, не все ли равно где. Начинай тут еще церемониться, достаточно топали.

Он смел отдельные пепелинки, упавшие на стол, в урну.

— Ну, пойдем, — хлопнул он по плечу Эрика.

Они направились к подветренному борту. Была уже ночь.

Огни «Капеллы», казалось, были единственными среди безбрежного темного океана. Юрис снял с урны крышку и, постукивая о талреп, вытряхнул пепел. Его было не так уж и мало, задувший из-за камбуза ветер швырнул Эрику в глаза пылинки.

— Ты смотри, какие шутки напоследок выкидывает чиф с кочегаром.

Затем и урна шлепнулась в воду, и «Капелла», вздымаясь и опускаясь на длинных волнах, спешила под стук двигателя дальше — с ровным спокойным шумом от ударов винта и вихрившейся по бокам судна воды. Пароход слушался живого слова, мертвые ему были нипочем:

— Значит, хочешь учителем стать. Попробуй, так и быть. В Лёдингене сойдешь на берег, но до тех пор отстоишь вахты и будешь получать зарплату. Всего доброго.

Юрис отправился в штурманскую и пометил курс крестиком. Затем велел записать в вахтенном журнале, где и в каком месте исполнено завещание чифа. и все же Юрис не был столь спокойным, как могло показаться внешне и по тому, как он держался перед Эриком.

Есть вещи, над которыми не смеются... Он взял с полки фотографию маленького Рейна. Перед этим он убрал ее со стола, не хотел, чтобы брат видел, жены возле сына уже не было. Рейно, Рейно... толстые пальцы Юриса дрожали, когда он ласково гладил фотографию сына.

КОГДА У СТРАННИКА СПРОШУ...

Триммер Эрик Каннь укладывал вещи. Двое подштанников, три рубашки. Для матери — скатерть, несколько полотенец и разная дешевая мелочь. Для Мартина приобретенный за четыре шиллинга в антиквариате толстый «The Famous Doctors». Знать бы, что сойдет с парохода уже в этом рейсе, мог бы купить еще и пару галстуков брату. В другом в чем приходилось быть бережливым, и без того потратился на разные пустяки, останется ли по приезде в Таллин хотя бы четырнадцать тысяч. Много ли на них научишься?

В общем, он был все же уверен в себе и не терял надежды. Сила критики? Ах, Юрис мог что угодно говорить!

Эрик знал, что и ему в жизни определено выполнить свою роль, какой бы малой она ни была. Тот, кто хочет изменить мир, должен начинать с себя. Он пришел к такому решению и верил, что с этого пути его никто не собьет. С экипажем «Капеллы» забастовку не устроишь. Половина этих людей не могла справиться со своей жизнью, нужда вынудила их уйти в море. Лишь после того как общество воспитает более совершенного человека, можно будет надеяться, что люди станут смелее выступать за свои права, если только это еще понадобится, потому что и Рейн Юрис будет воспитываться в новой эстонской школе. И, возможно, однажды проявит к рабочим больше человечности, чем отец.

А Мартин? Юрис свалил их обоих в один котел. Мартина Эрик уважал, хотя в их отношениях и существовало всегда подспудно зернышко скрытого протеста против неоспоримого авторитета брата. Теперь, когда он и Мартин были возведены в один ранг, смягчилось и пренебрежение Юриса.

Кээрд потел над письмом. Общественный Деятель лежал на койке и грустно смотрел на сборы Эрика. Наступит осень... В мяндвереском просветительском обществе «Тяхт» начнется интенсивная жизнь. Сценические репетиции, хоровые спевки и выступления духового оркестра, курсы библиотечного общества, все то, от чего он сейчас вынужден оставаться в стороне. Явно почувствуют его отсутствие, возможно, не раз с сожалением вспомнят имя Валентина Мейера. Он был человеком, который всегда услужливо прикладывал ко всему свои руки, какое бы там мероприятие ни было, кто не заботился о почете и репутации, а трудился во славу идеи. Лишь отец не понимал его. Да, старик все еще не образумился. Пусть, мол, сын перестанет хрюкать во славу общества, как он грубо выразился в письме. У Маары два теленка, свинью зарезали, картошка растет хорошая. Пусть возвращается домой и принимается за работу, не то хозяйство перейдет к сестре. Ах, пускай отдает это хозяйство, не нужны ему эти шесть жалких лофштелей земли, три коровьих хвоста и два грязных поросенка! Театральное искусство и коровья подстилка — разве можно сравнивать! Пусть Тийна принимает на себя хозяйство, бог с ней, пускай выходит замуж и рожает детей. В следующем месяце он получит своего итальянца — в перламутре, четыре регистра, сто двадцать басов, звук как серебро. «Mio ami»...

Праздники, свадьбы, крестины, в городе найдет работу, музыку его запишут на граммофонные пластинки, а там будет видно, — может, и на радио... А чего такого невозможного?

Он поднялся. Анупыльд смонтировал свой приемник над койкой — он спал наверху. Аккумулятор и батарейки были прикреплены к потолку. Аппарат, конечно, работал лучше всего под приглядом самого мастера, других не слушался.

Кээрд как раз дописал половину хорошей фразы в письме: «У меня не такое сердце, чтобы с братом, своим родным братом...» Резкий свист в радиоприемнике просверлил голову. К счастью, пришел Анупыльд, снял треск и отыскал в эфире музыку, он знал вкусы Общественного Деятеля.

— Чертов придурок! — ругнулся Кээрд вдогонку. — Видит же, что у меня умственная работа. Сделай еще потише, ах, нервы ни к черту!

Общественный Деятель отодвинулся подальше, Анупыльд покрутил ручку, музыка совсем стихла.

Но тут с трапа донесся голос стюарда:

— Так, значит, я вор! Черт возьми, выходит, что я вор! Это мы еще посмотрим, бывало, что бедный и в суде находил правду!

Двери с грохотом распахнулись, и