Свой остров - Ааду Хинт

Хайд Падфильд был в течение двадцати пяти лет секретарем профсоюза в Риска-Мони и все это долгое время старательно выполнял свои обязанности, за что руководство профсоюза выражает свою глубокую благодарность и уважение».

После прочтения «Углекопов» Золя у Эрика сложилось о шахтерах совсем другое представление. Возможно, в лондонском Ист-Энде были действительно жалкие трущобы, но здесь шахтеры жили в пятикомнатных квартирах — дома, правда, похожие, все на одно лицо — и в каждом по три семьи.

После обеда мистер Падфильд повел своих гостей погулять. Показал молодежный парк, библиотеку. В спортивном зале висели боксерские груши. Ребят здесь было сейчас немного, только что пришли из школы, но к вечеру спортплощадки и клуб звенят от шума и гама. Весело возилась лишь малышня. В коротких штанишках или платьицах они копошились в песке, будто желтые и пестрые цыплята.

Молодежный парк был профсоюзным начинанием, его построили сами рабочие, владелец шахты пожертвовал лишь небольшую сумму.

Мистер Падфильд, желая показать своим гостям окрестности Риска, привел их на плоскую Уэльскую гору. Несмотря на свои годы, он был человеком шустрым. Поселок, шахта, дальние фермы, за зелеными куполами виднелась труба силовой станции — на соседней шахте. Бристольский залив оставался за горами.

— Вид прекрасный! — буркнул Кээрд. Он уже отснимал половину пленки. И Эрик не скупился на похвалы.

— Землю и море создал бог, но все другое он оставил делать людям. Вы, молодой человек, говорите, что нам тут хорошо живется. Но так было не всегда. — Он показал на пустые, полуразрушенные кирпичные бараки. — Видите, там я родился. Захотели получить получше жилье, объявили забастовку. Хозяева вызвали солдат. Двоих ранили, один из них умер, но даже труп мы не унесли с шахты раньше, пока не были приняты наши требования. Рабочий человек может надеяться лишь на себя и своих товарищей.

Они спустились с холма, мистер Падфильд показал им свой клочок огорода. У Кээрда осталось еще два кадра. Нельзя ли попросить сфотографироваться на память. Кээрд шесть лет плавал по морям. Шахтер Хайд Падфильд был первым, кто за границей пригласил его к себе в дом. И хотя Кээрд не мог этого высказать, он был благодарен и тронут. Завтра же даст проявить пленку и пошлет фотографии — если только что-нибудь получится, фотоаппарат новый, непривычный.

ЛИНА

Длинная, ленивая волна Атлантики набирала силу на северо-западе, накатывалась от Гренландии или Ньюфаундлендских островов. «Капелла» шла порожняком и выступала высоко над водой. После дока она словно помолодела. Два синих круга на трубе были закрашены, котлы не протекали, пар держать было легче. Ребята говорили, что мадам дозволила навести на себя красоту.

Хотя в общем-то розового настроения у экипажа не было. Юрис выкинул неслыханную штуку.

Дело было настолько странным, что и говорить о нем не знали как. Старый Мынту был преисполнен негодования. Кээрда охватило чувство какой-то совершенной несправедливости, он был уверен, что девка эта принесет несчастье судну, и уверял всех, что причала больше они не увидят. Втайне, в глубине души мужики злились на капитана именно потому, что он взял себе в сожительницы обыкновенную девицу из кабака, к тому же полукровку, добро бы леди. Капитан в какой-то степени оставался для каждого примером, в мечтах матросы ставили себя на его место.

Дьявольщина, негритянская кровь, вот тебе и дисциплина!

— Я понимаю, если бы еще на всех... — Вихалемм обхватил руками воздух. — Нервы щекочет.

И все же ребята оживились. Камбузный юнга каждый день мазал волосы, и фальцет стюарда слышался чаще. Общественный Деятель впадал порой в задумчивость, и ему вспоминались виденные в портовых ресторанах экзотические фильмы... Девчонка с этой старой колодой... Будь под руками баян, заиграл бы при луне на палубе, Рози проходит мимо, а он и вида не подает, знай себе играет...

Однако смуглую девушку видели редко. Чем дальше на север, тем более сырой становилась погода, все время задували холодные северо-западные ветры. Лишь дважды, закутанная в пальто и шали, Рози гуляла по палубе. Один раз заговорила со стюардом по-английски, но, увидев капитана, быстро ушла. Стюард приносил еду на двоих. Из капитанской каюты доносился только слабый говорок и слышалась иногда напеваемая резковатым голосом песня.

У Эрика появилось чувство пренебрежительного сожаления к кровному брату. Значит, вот он каков на самом деле, этот твердокаменный, волевой и целеустремленный человек! Однажды, неся из камбуза еду, Эрик впервые оказался с Рози с глазу на глаз. Она подошла ближе, блеснула глазами и сказала:

— You little boy, you are sweet![70]

И громко засмеялась, вихляя при этом бедрами и слегка притопывая каблучком.

Эрик зашелся краской, суп выплеснулся на палубу, и он бросился прочь.

А однажды Рози явилась на полубак. Прошла танцующей походкой по каюте, подошла к Бу‑Бу, сняла с нее ошейник и нежно взяла на руки, не обращая внимания на опешившего и вытаращившегося Кээрда.

— Monkey, affi, больно, — перемежая эстонские и английские слова, проговорила Рози и погладила натертую шею обезьянки. И, пританцовывая, удалилась, прижимая к себе Бу‑Бу и осыпая ее нежностями.

История с Бу-Бу свалилась как гром среди ясного неба. Кочегары на какое-то время словно ошалели.

— Теперь ты Бу-Бу только и видел, — сказал наконец Общественный Деятель. — Свою кроху...

— Ну нет, черт возьми, этому не бывать! — пригрозил Вихалемм. — На свои деньги куплена!

Кээрд ничего не сказал. Смачно сплюнул на пол и грохнулся на койку.

Во время ужина стюард явился с мартышкой. «Обезьяна принадлежит полубаку!» — будто бы рявкнул капитан и велел вернуть Бу‑Бу.

— Что они с тобой сделали, — жалостливо посочувствовал Общественный Деятель.

Честь у девицы теперь поругана

и розы красные все потоптаны... —

пропел он. Песня, правда, была не к месту, но ему хотелось как-то выразить свою особую нежность, и само собой пришла на память эта грустная хороводная песенка, которую в Мяндвереском народном доме так чудесно пела Тээле.

Какое-то время Кээрд еще не чувствовал себя хозяином и обходился с Бу‑Бу с подозрением.

Продолжительное грустное настроение, в котором все пребывали, действовало Вихалемму на нервы.

— Ну, чего ты, чертов Каннь, смотришь — язык прилип к горлу, будто свинью колоть собираешься! — гаркнул он на Эрика.

Но Эрик и на это ничего не ответил, повернулся спиной и принялся читать