С кем себя и поздравляю - Михаил Анатольевич Мишин

его там окружали, – тоже были этому некоторой причиной. Когда-то, по настроению, я даже написал стихи, посвящённые в том числе и Мишину. Они заканчивались такими строчками:

…Вот так, шагая жизни краем,

Мы вдруг однажды понимаем,

Что мы друзей не выбираем,

Что выбирают нас друзья.

И нам одна надежда светит,

Что вдруг нас кто-нибудь приметит

Из тех, кто может фактом этим

Вернуть нам счастье бытия.

Из выступления на вечере-презентации тома Михаила Мишина в серии «Антология сатиры и юмора России XX века», 2003

Резо Габриадзе

Встречались обычно в Одессе.

Первое апреля. Иду мимо уличного кафе.

– Миша!

Оборачиваюсь. За столиком компания: знаменитый киносценарист («Мимино», «Кин-дза-дза!», «Не горюй!»), главный режиссер кукольного театра, известный скульптор, писатель-романист, а с ними ещё народный артист и книжный график. Все – лауреаты разных премий.

Компания призывно машет мне руками…

Первоапрельская гипербола.

Компания махала всего одной рукой и состояла из одного человека. Человеком этим был Резо Габриадзе, соединявший в себе всё то, что перечислено выше.

Сидим.

Он горестно:

– Всё-таки, Миша, я очень тебе завидую, ты такой красивый.

Я утешаю:

– Что поделать. Я, Резо, тебе ещё больше завидую, ты такой умный.

Он живо:

– Да, правда.

Потом со вздохом:

– Как страшно допустить, что мы оба можем ошибаться…

Вчера Реваз Леванович Габриадзе оставил нас.

Мощный, нежный, безбрежный.

2021

Борис Литвак

Почётный гражданин Одессы.

Создатель центра реабилитации детей-инвалидов.

Один из лучших людей моей жизни. Много лет обнимавший весёлой и надёжной дружбой.

Эта эстафета началась давно. Мне вручил его Витя Лошак, я передал его Юре Росту, Юра – Игорю Иртеньеву, а тот ещё кому-то, а до этого был ещё Резо Габриадзе. И ещё был Арканов, и ещё кто-то – до, и ещё кто-то – после.

Эстафетной палочкой у нас служит Боречка.

На Земле есть Украина. В Украине есть Одесса. А в Одессе – дом на Пушкинской. Он бросается в глаза – слишком светлый. Особенно на фоне. В доме лифт, но, ведомый Боречкой, ты поднимешься на верхние этажи пешком, потому что можешь ходить. А те, для которых лифт, – не могут.

«Здесь всё радует глаз», – написали бы прежние газеты. И были бы правы. Здесь чисто и тихо. И рисунки на стенах, и выставка скульптур. И кукольный театр. С куклами от Габриадзе. А над входом в дом – фигура ангела.

А в доме – центр реабилитации детей-инвалидов.

А директором – Боречка.

Много лет назад мы с Витей Лошаком (тогда главным редактором «Московских новостей») оказались в Одессе и где-то там хорошо сидели и нам было хорошо.

И вдруг Витя объявляет:

– А сейчас мы с тобой пойдём к Боречке.

Я говорю:

– Какой, к чёрту, Боречка? Нам и так хорошо.

Но мы уже пришли. Я увидел ансамбль из сигаретного дыма, кожаной куртки и двух ушей, зажатых двумя телефонными трубками. Заметив нас, Боречка сказал обеим трубкам:

– Слушай Боречку, я убью тебя завтра, а сейчас ко мне зашли два такие красавца!

Очевидно, Витя двоился у него в глазах.

Затем Боречка схватил меня за руку, произнёс: «Слушай Боречку!» – потащил к какому-то макету и стал совать в нос какие-то чертежи. При этом он тыкал пальцем в окно и кричал, что построит там нечто светлое и прекрасное.

Он был как Ленин, когда тот побрился.

Но, в отличие от Ленина, Боречка светлое будущее построил при жизни – причём при своей.

В принципе, биография у него есть. Где, конечно, босоногое детство, и, конечно, море, и, конечно, спорт, и разнообразные трудовые вахты, и общее образование – не столько среднее и высшее, сколько широчайшее – короче, это шаланды, полные всего чего угодно. Его биография нуждается в его личном изложении, ибо тут яркость формы затмевает даже богатство содержания.

А конспективно – он одессит.

А подлинный одессит – это не изнурённый нещадной эксплуатацией якобы колорит («Лёвчик, исделай так, шоб тот чудак нашёл свою челюсть на асфальте»). Подлинный одессит – это обладание тем, что на Средиземноморье называется «витализм», а в переводе на черноморский означает «люби эту жизнь, гори она огнём, потому что другой нету». Конечно, для такой философии не обязательно быть одесситом. Но желательно, потому что подлинный одессит – это всё-таки колорит. Короче, в Одессе Боречка родился, и прошёл путь, и стал директором спортшколы. Отличаясь от прочих спортивных директоров одним – к нему мог прийти любой пацан с улицы. Его спортшкола принимала всех – бесплатно и безблатно.

Теперь, к несчастью, о любви.

У Боречки была дочь. Любимая. Молодая. И у неё была мысль, которой она однажды поделилась с Боречкой. Мысль заключалась в том, что одни люди здоровые, а другие больные. И здоровые должны помогать больным. Особенно тем, кто болен тяжело. Особенно, если это дети. Идея несложная – пока она остаётся идеей. Но у отца с дочерью из идеи возник План. План создания Центра. Потом План стал обрастать подробностями. Потом появились макеты и чертежи.

А потом наступил ад. Дочь заболела. Боречка сделал всё, что можно было сделать. Но сделать ничего было нельзя.

После похорон Боречка поставил фотографию Ирочки на письменный стол и сказал ей, что Центр – будет.

В толстом романе написали бы: прошло десять лет.

Чтобы не мучиться описанием неописуемого. Как день за днём и год за годом Боречка выбивал, пробивал, доставал, звонил, ездил, летал, встречался, клянчил, убеждал, умолял, орал, улыбался, уговаривал, сидел в приёмных и кабинетах и беспрестанно, непрерывно, неумолчно твердил про свою стройку и про больных детей, дико раздражая здоровых взрослых, у которых в те годы и без Боречки хватало забот.

Ибо в те годы на просторах бывшей державы можно было построить только финансовую пирамиду. Остальное в нашей кипучей буче разваливалось и рушилось, обращаясь в руины, которые надо было по-быстрому хватать, акционировать, приватизировать, обналичивать, прокручивать, вкладывать и вывозить, при этом отстреливая разных бесчестных козлов, которые тоже рвались приватизировать и обналичивать, при этом избираясь в Думу или в Раду, при этом укрепляя законность, государственность, границы и блок-посты, меняя попутно названия обшарпанных улиц и не забывая делить до последней молекулы ржавеющий флот… И ещё много, много важнейших дел надлежало совершить настоящим людям на широком пути реформ, где, путаясь у всех под ногами, метался со своими телячьими глупостями Боречка, у которого опять кончались эти проклятые деньги и опять нечем было платить рабочим, которые