С кем себя и поздравляю - Михаил Анатольевич Мишин

Короче: «Приезжайте к нам через десять лет!»

И мы приехали. И…

«Он сделал это!» – как взвизгивают доморощенные телеведущие с американской бодростью. Конечно, он скажет вам, что был не один. Что в мире полно сердечных ребят («Есть в Нью-Йорке такой солнечный пацан…»), и это конечно. И всё-таки это сделал он.

Он сделал это. Уникальный Центр на Пушкинской принимает детей из любой точки страны – бесплатно и безблатно. Взрослые же одесситы знают Боречку все поголовно и относятся с сильным уважением – даже в Одессе городских сумасшедших такого масштаба немного.

Только выдающийся безумец способен изменить представление о том, что такое норма. Об этом его Центре, об этих детях не надо говорить – надо относиться. Пришёл, увидел и умолк. Молча постоял и сравнил с тем, что сам делаешь в жизни. Сравнил – и продолжай молчать.

А что до Боречки, то он безумен ещё и потому, что может ни с того ни с сего впустить тебя в свою жизнь, а потом узнать поближе – и не выпустить обратно.

Мы любим его пародировать.

Мы наизусть знаем все эти его «сиди ровно» и «слушай Боречку».

Нормальные люди говорят: «Здрасьте».

Он говорит: «Антисемитюга, я тебя ненавижу».

Это означает, что, во-первых, он тебя обожает, а во-вторых, что ты не антисемитюга, а наоборот, «не теряй бдительности».

Мы любим его пародировать лишь по одной причине – мы неспособны ему подражать.

На что мы способны – это приезжать к нему.

И пытаться хоть какое-то время просидеть рядом с ним ровно.

Ему, слава богу, уже не двадцать, но он ещё загонит тебя, когда ты вместе с ним шагаешь по Пушкинской к его Центру. Ему, слава богу, уже не сорок, но он ещё пересидит тебя за любым столом. Ему, слава богу, уже не шестьдесят, но отчество так и не пристало к нему намертво.

«Борис Давидович Литвак» – звучит странно.

Хотя ему, слава богу, уже не семьдесят. На днях ему исполняется ровно семьдесят один год. Круглая дата.

2001

* * *

Он ушёл десять лет назад.

Оставив недоумевать – чем мы его заслужили.

В тот день вся Пушкинская была усыпана цветами.

Десять лет, Боречка.

Ни к могиле твоей не подойти,

ни на землю твою не ступить.

Но радость моя о тебе – неизбывна.

Сначала радовало, что ты жив.

Потом – что ты жил.

Теперь – что не дожил.

Прости.

2024

Виктор Лошак

К 50-летию

Опять Одесса! Опять апрель!

Всё сходится. Мы опять совпали в той же точке.

Не помню, что было – «Юморина», кинофестиваль или мой день рождения. Помню, что надежды протрезветь не было. Помню, как вдруг из тумана – голубые глаза в твидовом пиджаке.

Что насторожило? Во-первых, он стоял вертикально. Во-вторых, улыбался дружелюбно. В-третьих, было неясно – откуда он. Для одессита мало острил, для москвича мало матерился. Он смахивал на члена палаты общин, забывшего английский.

Мы выбрали друг друга сразу. Подтвердив, что жизнь есть праздник выбора, где ежесекундно решаешь – белое или красное, ехать или плюнуть, свобода или семья.

Кстати, о Маринке. Стоит ей глянуть своими лучистыми глазами на Витяню, которого она сурово зовёт Тюшей, как Тюшино лицо принимает выражение безнадёжной духовности. И тогда Маринка ведёт Тюшу в консерваторию, где, проведя два часа в адских наслаждениях, Тюша понимает: он сделал правильный выбор.

Возможно, это и есть его важнейший дар – умение выбирать.

Снайперски выбрав из всех нормальных профессий ту, что он выбрал, Витяня стартовал в «Вечерней Одессе» с разгромной заметкой о коррупции среди двух сантехников Жовтневого района. Потрясённое начальство, поняв, с кем имеет дело, решило не искушать судьбу – и хлопчика приютила Россия…

Москва. Утро. Главный редактор газеты «Московские новости» Витяня подходит к окну своего кабинета, смотрит на Пушкинскую площадь, где стоит «наше всё», и думает о главном – как привлечь читателя. И, судя по выбору холодных закусок на этом столе, размышления были плодотворны.

Повторю: умение выбирать – его глубинное качество. А снаружи наш Витяня – демократ-трудоголик, осознавший тщетность борьбы за идеалы, но не могущий дозволить себе выйти из борьбы.

Спросишь его, бывало:

– Витяня, ты куда?

– В Париж, – ответит он с мужеством декабриста, ссылаемого в Тобольскую губернию.

Кстати. Выбирая маршрут, выбираешь способ перемещения. На пути к сегодняшней вершине Витяня успел сменить трамвай на «жигуль», «жигуль» – на «опель», «опель» – на «мерс», «мерс» – на джип, а джип – на крылья родины, которые принесли его сюда, где сгрудились мы, благодарные ему за всё в совокупности и каждый – за своё.

Витяня! Я благодарен тебе за мою дочь, которую ты своими руками вырвал из роддома. Я благодарен тебе за твою дочь. Когда ей было десять, она обещала выйти за меня замуж – хорошо, что в ней вовремя проснулась твоя смекалка. Я особо благодарен тебе за то, что подарил мне Боречку Литвака. Даже не знаю, как отдариться, хотя, говорят, где-то в уссурийской тайге видели что-то похожее.

И в завершение, Витяня.

Я не помню тебя некорректным – могу это простить.

Не помню тебя неискренним – могу с этим примириться.

Я не помню тебя неталантливым – готов проглотить даже это.

Но я что-то не припомню тебя радостно напившимся.

А это уже пробоина.

Сегодня ты обязан завести на эту пробоину пластырь, как сказал бы один наш с тобой общий компетентный друг. Но пока ты не приступил, окинь взглядом всех, кто сейчас здесь. Посмотри на эти пока ещё лица. И запомни: ты можешь с нами поссориться, но не сможешь от нас отделаться. Потому что мы тебя – выбрали.

На долгие годы, Витяня.

Аминь!

2002

Обратный адрес

От Виктора Лошака

Как-то с Мишиным, его женой Таней и Сашей Кабаковым мы поехали в Барселону. На конференцию, темой которой был то ли расцвет, то ли закат культуры на информационном пространстве Европы.

Зал конференции находился на знаменитом бульваре Рамбла. Сквозь открытые окна мы видели ветки платанов с пожелтевшими листьями; выкрашенных в серебро людей, изображавших скульптуры; клетки с птицами и карлика-продавца, который, казалось, тоже сидел в клетке.

Мы веселились как могли и совсем забыли про последний день конференции, в программе которого значились мы все, но не сами, а со своими докладами. И этот день настал. Мы с Сашей что-то с горем пополам промямлили по бумажке (он на хорошем, я на