Мой дельтаплан - Николай Николаевич Зиновьев

нарочно нарекли.

Давно уж нет тебя, дворняжка.

В беседке женщина стоит:

– Ты с кем там шепчешься? – кричит.

Но здесь во тьме лишь тень-двойняшка.

Я просто спутал времена,

спит Брянск. Такая тишина,

как будто жизнь запрещена,

и только в прошлом жизнь слышна…

Глаголы все стихов моих

в прошедшем времени по горло,

и нет собаки, чтоб двоих

она утешила покорно.

На миг с любимой разлучен,

но не пойму во мраке, где я,

лишь с каждым шагом молодею…

Минувшим светом облучен.

Наверно, вечер. И закат.

И там, где на калитке в сад

рукою чьей-то невпопад

написано: «СОБАКА ЗЛАЯ», —

на красный день, который тает,

на все, что годы отнимает,

на все, что рушится, пылает,

собака лает, лает, лает…

1978

Судимир

А. Межирову

Этот город все забыли.

Десять улиц и перрон.

Свистом поезда навылет

каждый час изранен он.

День и ночь в другие земли

вдоль откоса тени крыл…

Хоть бы кто полет замедлил,

хоть бы раз притормозил!

Даже глаз не открывая

посреди транзитной тьмы,

под трезвон стаканов чая

что-то мы пересекаем,

перечеркиваем мы.

Но вчера душа смутилась.

Я вскочил под скрипы букс —

за стеклом остановилось

слово дивное в семь букв…

Слово… Имя… Крик… —

                                  СУДИМИР…

Эхо чистое веков…

Где я слышал это имя?

Будто я к нему готов.

Годы ядрами гудели.

Русь делили, как хотели,

всяк по-своему рядил.

Кто рубил, кто городил,

Володимиры владели,

а Судимир мир судил.

Были вятичи, древляне,

стали горичи-земляне…

А Судимир мир судил!

Златоглавились столицы;

в битвах плавились границы,

а клочок родной землицы

мир судил!

Значит, все же я счастливый, —

словно совесть, словно честь,

городок несуетливый

по дороге в Киев есть.

Это станция Судимир.

Это княжество колес.

Дыма волосы седые

в соснах прячет паровоз…

И в судьбе необратимой

я еще стоп-кран сорву!

Суд мой…

            Родина…

                      Судимир…

Обниму твою траву.

1979

Случай со светом

(Картинка из коммунального детства)

…Починяю бездарно я пробки не те,

и весь дом солидарно сидит в темноте.

Под ногами опасно скрипит табуретка,

но внизу умоляюще смотрит соседка.

Свет мигнул и погас… Ух, какой же он робкий!

Лишь белками из мрака уставились пробки.

Я забрался сюда, чтобы людям помочь,

чтобы день зарядить, чтобы выкрутить ночь.

Но соседский пацан, слышу, шепчет: «Поэт!

А исправить слабо электрический свет…»

И выходит, что я заблудился во мгле

и один отвечаю за свет на земле.

И выходит, что я по какой-то вине —

как наказанный честью, оказанной мне!

…С этих пор я храню восковую свечу.

Что-то в жизни своей я исправить хочу.

Отсырели слова – как дрова не горят.

«Все путем, дорогой, – в жэке мне говорят. —

Книгу жалоб положь, что тебе она даст?»

Но во мне еще жив коммунальный гимнаст.

И ночами приходит навязчивый сон:

не работает свет и разбит телефон,

потолок протекает…

Куда ж ты, поэт?!

Может быть, все ослепли и тьма – это свет?

А соседский пацан (он не вырос ничуть)

дразнит из темноты: «Эй! Исправь что-нибудь!»

И обидно до слез за себя, за чужих,

что зависишь, как свет, ты от пробок иных!

1979

Крылатый гусляр

Василию Каменскому

«Сарынь на кичку!

Ядреный лапоть

пошел шататься по берегам…»

Первополетчик русского лада,

всего сто весен пробило вам.

Однажды в небо взлетев упрямо,

вы первый, кто предпочел во мгле

воздушным замкам воздушные ямы,

поэт единственный на земле —

одним крылом вы касались Камы,

другим касались Па-де-Кале!

Гусляр небесный, пилот-загадка.

Там на ветру,

над разливом рек,

трепало ваш самолет, как тетрадку,

где был зарифмован ХХ век!

Вы так накреняли свою «этажерку»,

что вниз макушками падал лес…

Как будто свой письменный стол

на поверку вы водрузили поперек небес!

Земных, смеющихся, бесшабашных

нам столько жизнь подарила сынов!

Когда ж в Ченстахове подбитой пташкой

ваш «блерио» рухнул над морем голов,

все поняли: вы родились в рубашке —

в рубахе белой из облаков!

…Вчера гремели в Политехническом,

проснулись утром – лицом к весне

и целый день на костре языческом

со Стенькой Разиным наедине.

Крепила крылья свои держава.

И вы, как летчик и ее поэт,

без ног,

         а все-таки удержали

рекорд по радости столько лет!

Вы были даже в беде красивы.

И когда навертывалась слеза,

сквозь неподвижность

сияли синью

неампутированные глаза!..

Как беспощадно поэтов русских

судьба испытывала на перегрузки!

Удар за ударом – с небес о твердь!

Что даже съеживалась смерть!..

…Звонили. Спрашивали Василь Василича.

Он небом занят. А как придет —

весь дом свой синеокой силищей

окатит разом и захлестнет!

Но пусто в доме. И нет хозяина.

И только холод сквозит теперь.

Что ж вы молчите так отчаянно?

Василь Васильич, откройте дверь!

Хоть раз над Камою поднимитесь,

крылатый в кожаном шлеме витязь!