Мой дельтаплан - Николай Николаевич Зиновьев

Варны

Моря касаюсь губами едва…

                                   И слышится: «Мама…»

В тысячу миль растянулась волна —

                                              горькая гамма.

Снова и снова губами коснусь

                                        моря ночного.

Будто бы в детстве у моря учусь

                                        нежному слову.

Мама, за морем ты так далеко —

                                          у небосвода.

Каждое утро вместо тебя

                                   солнце восходит.

В Варне ночное купанье огней.

                                          Где же ты, мама?

А мама стоит на другом берегу,

                                          на краешке самом.

Что же ты морю подставила вдруг

                                              грустные плечи?

Будто бросаешь спасательный круг

                                              сыну навстречу.

В эту же воду ты входишь, как я,

                                             медленно, мама.

Нас разделяет глоток бытия,

                                        звездная яма.

С кем я, что сделал и что загадал —

                                           все так ничтожно,

если вдали неизбежности вал

                                          зреет безбожно.

Мама, один я средь пляжей пустых

                                              в крахе исканья

перебираю ошибок своих

                                     серые камни.

Чайки летят, отказавшись от хлеба,

                                                 выше и выше…

Ты не исчезнешь, как море и небо,

                                           мама, ты слышишь?

Как продолженье жизни самой —

                                              моря волненье.

Мамы уходят в соленый прибой

                                           из поколенья…

В красных глазах, воспаленных от ветра

                                                      у маяков, —

вечная грусть материнства и вера

                                            в блудных сынов.

И на морях, на далеких и близких,

                                                  чудится нам —

все маяки – как во мгле обелиски

                                             земным матерям!

1984

Желаемое – действительное

О. Серебренникову

О, эта черта благая,

летучеголландская дурь,

когда я с тобой, дорогая,

небесную спутал лазурь!

Действительное и желаемое.

Хоть друга развенчивать – боль,

все раненое – заживаемое.

Жизнь учит новую роль!

Зачем чьи-то души тянутся

в чужом признавать отца?

Когда же люди расстанутся

с привычкой обманываться?!

Строка идет на работу.

Автобус в 6.45.

Страна идет на работу —

действительное создавать!

И там, над крышами где-то,

встает в дыму городов,

как чистая юность дедов,

гудок двадцатых годов…

Станем чуть-чуть суеверными

в наш век такой непростой,

отучимся раньше времени

хвастать своей мечтой!

Летело время вслепую,

мешая с кровью мираж…

В желаемом – аллилуйя!

В действительном – горький марш.

Есть разные наваждения.

Но русская есть мечта —

неистовая от рождения

в народе моем черта!

Пророческая даже тень ее

смеялась —

                из-под кнута!

Когда звезды не достичь ничем

и только мираж один —

мечта

        становилась

                         Кибальчичем,

пробившая равелин!

Шепот предосудительный

мешает, но все равно

желаемое с действительным

соединяем в одно!

1983

Парус Лермонтова

М. Ю. Лермонтову

В бурю страсти однажды ввегнутый,

он вселенскую смел тоску —

парус белой рубахи Лермонтова

с алым следом в левом боку!

Мир тебе, Человекопарус!

Самый чистый причал мечты,

на земле, не нашедший пары,

может, парус последний ты.

Не летучий голландец призрачный,

а реальный в русской душе,

нас лечить красотою призванный

в безнадежнейшем мираже!

Белый угол. Князь горизонта —

за чертою, где тают льды.

Дух расстрелянного Лермонта,

белый-белый клочок беды…

Ослепительно одинокий,

наскитавшись в пути своем,

не нашел ты в стране далекой

то, что кинул в краю родном.

И волнуется море шалое.

Нет поэта. Лишь даль поет.

Лишь пятно на рубахе алое

так безумно быстро растет…

2004

Маяковский

Не он стрелял в себя,

                              его рукой

он был убит наместниками рока.

О быт

        разбившись

                         хрупкою

                                    душой,

он спал, качаясь в лодке одиноко…

1998

Плач под новый год

Плачет кто-то в разлуке.

Плачет при встрече.

А мама плачет от лука

в предновогодний вечер.

Из-под ножа – летучие,

колются то и дело

эти незримо-жгучие

ангельские стрелы…

В иконописных досках

краше бы не нашлось

этого лика в блестках

из новогодних слез.

А на стене с портрета,

не говоря ни слова,

дед мой плачет от ветра —

дующего из былого…

Там еще все вы живы,

бабушка, дед и папа,

и смерть не наложила

на вас еловую лапу.

В памяти той без звука,

через разрыв гигантский,

мама плачет от лука

ночью былой, бенгальской.

Между ночами этими

жизнь пронеслась, как день.

Сколько мы света встретили

и проводили в тень!

Годы в снежном уборе.

С ними прощаться – мука.

Вижу в мамином взоре —

слезы… Но не от лука.

Что же мне делать, мама?

Ночь. Тишина. Куранты.

Жизнь – из слез голограмма.

Горькие бриллианты.

Боже! На свете здешнем

не отвращай от блага.

И удостой нас, грешных,

только от лука плакать…

1988

Чересполосица

А. Малинину

Чересполосица во поле носится —

бело-багряная масть.

Чересполосица на руки просится,

хочет покой мой украсть.

Скачет она, жеребенок березовый,

в предощущенье грозы.

Левое око – белое озеро.

В правом – багровая зыбь.

То она солнцу в степи улыбается,

то она плачет навзрыд,

Будто сказать она что-то пытается

топотом тяжких копыт.

Помесь столба верстового с шлагбаумом.

Непокоренный мустанг.