Мой дельтаплан - Николай Николаевич Зиновьев

class="stanza">

Они притягивают каждый вечер

к себе Вселенную просто так,

и видят сны они человечьи,

но не идут со мной на контакт.

Поэтому я шепчу: «Бетховен,

Шопен, – заклинаю, – Чайковский, Григ,

цветов интеллект высокодуховен —

исполните музыку для гвоздик!..

Найдите музыку для хризантемы,

для колокольчика и резеды.

Пусть дрогнет сердце у цикламена

и роза будет просить воды…

Подайте музыку бедной крошке —

простой куриной слепоте

и оборванцу на дорожке —

одуванчику в темноте».

…Во сне, как дети, они потянулись

и, источая утренний дух,

в дурманном братстве переглянулись

и что-то тихо сказали вслух.

Восток светлеет… Деревья, злаки —

все обернулось на тайный зов.

Старик садовник молчит во мраке.

Он пишет музыку для цветов.

1980

«Когда выходят из зала…»

Когда выходят из зала,

а ты стоишь и читаешь,

и горький запах скандала,

как курево, пропускаешь,

не дай оступиться песне,

которой не доверяют.

Пусть хлопают спинки кресел,

как будто в тебя стреляют!

Не дай на полуслове

споткнуться, как поклониться.

На сцене стихи в условиях

жестоких. Без репетиций.

И пусть башкою поводит,

свистя, микрофонный аист.

И пусть из зала выходят,

а ты стоишь и читаешь, —

в те кресла пусть сядут тени

друзей твоих самых близких —

от мертвых придет спасенье —

бумажный цветок записки.

Написано там незримо:

«Напрасно себя терзаешь.

Для тех, кто ушел из жизни,

ты в зале пустом читаешь».

1978

Портрет ветра

«Лежу в траве под старым дубом…»

Лежу в траве под старым дубом.

Планета юная летит…

И, надуваясь стеклодувом,

мне одуванчики дарит.

Такие нежные – не дуй! —

убьет воздушный поцелуй.

Я убаюкан обаянием

одних названий деревень,

люблю Понуровки молчание,

ее домишек несмеяние,

и Знобь, и Шапочку, и Свень…

Хлеб – из дверей. И свет – из окон.

Нет ничего тебя теплей.

Ползет по кромке горизонта

комбайн, как чудо-муравей…

А в небе лайнер в Киев следует…

Сейчас в салоне там обедают.

Они не знают и не ведают,

что я им чуточку завидую…

И там, где, словно в инкубаторе,

аэролюд в иллюминаторах,

девчонка,

вздрогнув невзначай,

над дымом детства

носит чай…

1974

Манифест избитых слов

В. Митрохину

Я – слово стертое ЛЮБОВЬ.

А я – избитое ТОВАРИЩ.

Вчера нас вновь разбили в кровь!

А вы подумали: «Слова лишь…»

Газетною свинчаткой бьют,

смысл первородный выбивая!

О Маме в кабаках поют,

«Эй! Женщина!» – кричат в трамвае.

А слово можно повернуть

так, что увидишь Млечный Путь

сквозь мысль пророка…

И, в звездную вонзившись соль,

глагольного пространства боль

познает око.

Когда ж устанут обещать,

и пустозвонить, и вещать,

лукавить нами?

ОТЧИЗНА… ОТЧЕСТВО… ОТЕЦ…

Святое есть же, наконец!

И мы

       цепляемся

                      корнями —

…ОГНЬ… ОГНЕННЫЙ… ОГНЯ… ОГНЮ…

КОНЬ… КОННАЯ… КОНЯ… КОНЮ…

Там, за языческою гранью,

сквозь языковый прах эпох —

СПАСИБО —

                значит СПАСИ БОГ.

Спаси слова от вымиранья!

Нас избивают как хотят,

мочалят дикторы, долбят!

Над русской речью – камарилья!

Штампуют, мучают, трубят —

ПОДЪЕМ… ПОЛЕТ… ПРОСТОР… РАСКАТ…

Слова давно уже без крыльев.

Порой – ВПЕРЕД! – сто раз подряд

звучит скучнее, чем – НАЗАД…

И нами лгут,

и нами льстят

во изобилье.

Я – слово СТЫД.

Ты – слово СУД.

А это, что в сторонке, —

                                 СОВЕСТЬ.

Так будем вместе, если бьют,

и затирают, и жуют!

В нас века, может, скрыта Повесть!

Мечту затерли, сняв с креста…

Но есть МЕЧТА!

                      СВОБОДА…

СОСТРАДАНЬЕ…

                       ХЛЕБ…

Спасти значенья эти все б!

И мы не зря – цвет словаря —

от А до Я – одна семья,

от А до Я – как нация!

Нас реабилитация!

Я – слово ЖИЗНЬ.

Ты – слово ЧЕСТЬ.

А это, что поодаль, —

                              ВЕРА.

Исконных нас не перечесть —

вторая близится премьера!

1981

Осенняя молитва в поле

У октября в иконостасе

есть благородный блеск в запасе,

луны червонное чело

и тридцать первое число.

Молитесь, чтоб вам повезло!

Багряный облетает ясень…

Как медяки в церковной кассе,

пересыпается светло…

В храм холода заходит нега,

в нем, выстроенном без гвоздя,

безветрие стоит до снега

на иждивении дождя.

Молитесь, дух переведя!

Три тополя да две рябины…

Как мало уцелело их

из верующей той общины,

порубленной во днях былых!

И всходит голос над рекой

на языке листвы сухой:

«Мы ждали богочеловека,

но нам прислали дровосека.

И ни души… Гудит взамен

лишь в топке звездной судеб тлен…

И, как погост, у края века

пять-шесть крестов телеантенн…»

Молитесь без дверей и стен!

На родине моей осенней,

где мерзнет золотая глушь,

сегодня праздник воскресенья

деревьев и всех прочих душ!

Лишь в этот час рассветно-алый

поймешь, как словом ни криви:

в одно касанье