Мой дельтаплан - Николай Николаевич Зиновьев

этом неравном бою тишины

с музыкой боли

замер серебряный гейзер струны

в сладкой неволе.

То по-мадьярски он может, а то

по-андалузски.

Холодно в зале. И люди в пальто

просят – по-русски!

В воздухе – свистом всех в мире трущоб! —

порваны нити…

Господи! Нету концерта еще.

Ну потерпите!

Только забрезжила звуков заря…

Тары-дары…

Это как тайный смех янтаря —

настройка гитары.

Это из прошлого слышится хор.

Плачут гусары.

Перед сонатою Смерть-мажор —

настройка гитары!

Требует жертвы тишина,

и на арену —

брызнула раненая струна —

взрезанной веной!

1989

Памяти Андрея Сахарова

Сердца усталого – масса критическая.

И разорвалась среди бытия

в маленьком теле душа еретическая —

словно последняя бомба твоя!

И в полумгле черно-алого шелка

падают на пол, незримы для глаз,

совести сахаровской осколки

медленно-медленно в траурный час…

Не на ступени к державной трибуне,

ты оступился у пропасти над

дикою догмою той беспробудной,

физик-взрывник, обожающий лад!

Спи, укротитель лихой водорода.

У твоего в хризантемах одра,

хрупкая девочка, плачет свобода

в дни надвигающегося недобра…

Жизнь твоя – бомба во имя покоя

ради простых человеческих благ,

жизнь твоя – бомба под чьи-то устои

и под последний на свете ГУЛАГ!

Жизнь твоя – бомба, которую бережно

мы по осколку с земли соберем.

Спи, Андрей Дмитрич. Я знаю, ты веришь нам,

мы твою правду не подведем.

Отбунтовавший узник Вселенной,

спящий кентавр, что вставал на дыбы,

не преклонивший главу и колена

перед катком тяжеленной судьбы.

Миг расставания с телом недолог.

Но в эту пору особых скорбей

совести сахаровской осколок

да не растает в ладони моей.

1990

Стоп-крик

Александру Солженицыну

Я, спавший на ходу,

как все, удар постиг.

Стоп-кран. И – в лебеду

страны моей стоп-крик!

Ее развален ход.

Сломался маховик.

Стоп – время! Стоп – народ! —

измучен и велик.

Беды орущий рот…

И сквозь ночной тростник —

стоит в очах болот

страны моей стоп-крик.

Живых людей миры

в один сжимались миг.

Как звездный смех дыры,

в тоннеле лет – стоп-крик!

Пульс переходит в звон.

И каждому из нас

отсчитывает он

свой комендантский час.

А кто-то в темноте

вдруг головой поник

в прицеле на кресте…

Стоп – зло! Стоп – кровь! Стоп – крик!

Среди локтей и плеч,

русалки пряча лик,

родная плачет Речь.

Я слышу твой стоп-крик!

Я вижу, как твои —

не слезы по щекам,

а беженцев ручьи

стекают по холмам…

Кляп страха и вины

сглотну, стерплю, как все.

Дай Бог нам тишины,

прощения в росе.

…Тень чья-то в дом войдет.

Потухнет мой ночник.

Ночь спросит: «Кто идет?»

Ответит тень: «Стоп-крик».

1990

Телефонная книжка

Что-то с книжкой моей телефонной творится.

До родных голосов не могу дозвониться.

То один, то другой абонент выбывает,

в тире будто бы кто-то очки выбивает…

Не могу дозвониться в Софию к Андрею.

И Алешу по проводу не отогрею.

Лишь далекие в трубке гудки ледяные —

будто душ отлетевших летят позывные…

Наберу телефон, но молчит Тихомиров.

На дверях тишины опечатана лира.

Что за тихий трезвон над Москвой в этот вечер?

Это всех нас зовет телефонное вече.

Только нам никогда, никогда не собраться,

паутинок не склеить незримого братства.

И звонит телефона колокол черный

по тебе и по мне, по мечте иллюзорной!

Аппарат отключу. Но в отрезанной зоне

все мне чудится, он еле слышно трезвонит…

С мокрых улиц ночных это наши утраты

нам звонят из пустых телефон-автоматов…

Я-то знаю, тот шнур, что по комнате вьется,

как бикфордовый вдруг до меня доберется!

Умирает моя телефонная книжка…

Подождите, друзья… Ведь нужна передышка!

Средь погасших домов, как по кладбищу в детстве,

я бегу – в эту ночь обреченный на бегство!

Горсть простых номеров я сжимаю в ладони.

Это целая жизнь. Все мое молодое.

Телефонная книжка – сквозь времени пекло —

превращается медленно в горсточку пепла…

А в киоске у цирка, где люди смеются,

телефонные книжки опять продаются…

1986

Колокол

Маме

…Трудится колокол или мне чудится,

будто он даль опыляет добром.

Там, между туч, моя жизнь не заблудится

в божьем луче от креста золотом.

Между ударами медно-медовыми

вздох благозвонный над полем парит,

над полустанком, погостом, над вдовами

и над ручьем, что струится навзрыд.

Влево и вправо шатает от колокола.

Как на святых на качелях летишь!

Звон укрывает малиновым пологом

грешные пятна залатанных крыш.

К этому каждому диву-удару

как мне душою прижаться на миг?

И утолить ожидание дара,

тайно узрев Богородицы лик?

Звоноявленная Родина голая,

грешен, что вновь опоздал я на зов.

Лишь колокольчиков тянутся головы —

словно на свет облака мотыльков.

О, как старательно трудится благовест!

Трудится небо во имя любви.

И на ветвях умываются ягоды,

будто бы слезы Христа на крови…

1990

«Шоссе на Габрово все выше…»