Мой дельтаплан - Николай Николаевич Зиновьев

жизнь сыграла

нам роль мгновенную любви.

Но почему над полем ворон

кружит?

И осень напролет

от жгучих луковиц соборов

опять душа моя ревет?!

1989

Отец

Там тени – крест-накрест – гигантские знаки

от противотанковых грозных «ежей»,

как римские цифры российской отваги

лежат на земле у святых рубежей.

Гражданское кладбище рядом с военным.

Здесь в мирные дни похоронен отец.

Как будто две разных, две мертвых Вселенных

тоскуют ночами по стуку сердец.

И эти кривые железные звезды,

и эти кресты – как один бурелом,

и этот пронизанный благостью воздух

нет-нет да обнимет вороньим крылом…

Рябина шумит, до корней неспокойна.

Как будто внизу что-то мучит отца,

как будто он помнит о свете господнем,

который так краток и щедр без конца…

1989

Афганский ветер

Не в сорок первом под Калугой,

где холм высок,

в восьмидесятом под Кабулом —

лицом в песок.

Воронка… И еще воронка…

Сквозь лет разлом

зачем стучишься, похоронка,

в панельный дом?

Не плачьте, мама, сын ваш Коля,

как все сыны,

был застрахован лишь от боли

былой войны.

Афганский ветер быстротечный,

как взрыв, горяч.

Вновь за звездой пятиконечной

следит басмач…

Не в сорок первом под Калугой,

не в тот виток,

земля качнулась под Кабулом,

взмыв из-под ног…

И вдалеке, уже в паренье,

как нимб над ней, —

туман тяжелым испареньем

слез матерей.

Потом две тени появились

среди рябин

на новом кладбище военном —

отец и сын.

Сказал отец: «Хотел ты в космос,

открыта дверь…

Одели в цинковый скафандр

тебя теперь…»

1980

Уход Улановой

Вызвав пачки полукачание,

спрятав голову в два крыла —

дочь полета, гений молчания, —

нет, Уланова не умерла.

Захлебнулась грустью небесною.

О, отравленный тот глоток!

Оркестровая яма – бездною

отворилась у самых ног.

И туда перешла отсюда

лебедь, лучшая из людей,

в тридцать два фуэте укутав

тень великой тайны своей.

Уплыла Царь-Лебедь. Лебедушка.

Отлетела в нездешний мрак.

И витает в воздухе перышко…

Все не сядет на сцену никак…

1997

Семь

Леониду Журавлю

«Семь бед – один поэт», —

век пошутил однажды.

Семь лет – один ответ

за тот сонет отважный.

Все семь – на одного!

Помилуйте! Не много ль?

«Нестрашно. Ничего», —

в камин смеется Гоголь.

Семь бед – один поэт.

Людская драма духа.

«Семь роз – один букет…»

Строка не режет ухо.

Семь раз отмерь судьбу,

отрежь один раз строго.

Семь нот вложи в трубу

и продолжай Армстронга!

И на семи ветрах

забудь неволи имя.

И на семи холмах

О вечном вспомни Риме.

Прожив немало лет,

признайся безотрадно:

«Семь бед – один поэт».

Наверно, это правда.

2002

Явление сапера ночью

Н. Караченцову

Дядька родной мой, погибший сапер,

что ты надумал присниться?

Я же не видел ту вспышку – костер —

тень твою в гибельном блице,

и над тобой этот маковый хор, —

стелющийся от границы…

Я же не звал тебя, дядька, прости.

В холоде минного поля

как удалось тебе сон мой найти —

миноискателем, что ли?

…Маки по минному полю бегут,

в них сапоги твои тонут…

Кажется, мины тебя берегут,

больше не манят в свой омут.

В зернышке каждом кровавых цветов

дремлет забвенье земное.

Сколько же здесь неприснившихся снов

у не пришедших из боя!

Мир, поделенный на сон и на явь,

не пересечь звездолетом и вплавь.

Я ущипнул себя: «Боги!»

Встал я,

           очнулся.

                      А ты все идешь —

через меня, через лунную дрожь —

по безымянной дороге…

Вот уже мне твои очи видны

в полураспаде ночной тишины,

той, что боится природа,

отсветом зорь и разрывов полны, —

но почему-то не с той стороны,

не из военного года…

Дядька, родной мой, зачем ты воскрес?

Он оглянулся…

«Чернобыльский лес

где тут?» – слова были гостя.

Что-то нашел он, но не было сил,

миноискателем лишь поводил,

будто слепец своей тростью.

Дважды не надо гибнуть в бою,

дядька, опомнись и внемли,

лучше ты боль разминируй мою,

страх и тревогу за Землю.

Вижу, ты машешь кому-то рукой —

так вызывают лишь брата, —

и поднимается тень за рекой

дозиметриста-солдата.

Он тебя видит, и ведает он

то, что ты светом времен облучен…

Только бы выжили дети!

Падаешь ты, поднимаясь опять,

хочешь успеть ему что-то сказать…

Но пропадаешь в рассвете.

1986

«Вызов мраку – сиянье…»

Вызов мраку – сиянье.

Вызов пламени – лед.

Вызов смерти – дыханье,

как пространству – полет.

Что-нибудь про частицы

вспомнить в последнем акте,

мысленно причаститься,

и,

  проявив

              характер,

вдребезги заблудиться

битым

         стеклом

                    Галактик!..

1998

Портрет мужчины в интерьере

Владимиру Дагурову

Мужская