Камера №14. Автобиография и воспоминания, записанные высшим руководителем Ирана аятоллой Хаменеи - Али Хосейни Хаменеи

и встревожен. В Тегеране собрания для оплакивания имама Хусейна переходили в исполнение революционных траурных гимнов, что вызывало страх у деспотии. В день Ашуры имам произнёс в Куме свою историческую речь, которая стала началом конца шахского режима; после этого, 13 хордада 1342 г. (3 июня 1963), он был схвачен.

В те самые дни из Мешхеда в Бирдженд приехал военный следователь в чине полковника и захотел со мной говорить. И я до сегодняшнего дня не знаю, каково было его задание в этой поездке. Он сказал мне: «Мы вас отправим в Мешхед, однако там ситуация неспокойна, много арестованных; так много, что тюрьмы Мешхеда переполнены». Он постарался, описывая ситуацию в Мешхеде, вселить в мою душу страх, затем объявил: «Лучше вам остаться на несколько дней в Бирдженде, пока обстановка не успокоится…»

Такое впечатление, что единственной задачей этого полковника и было – преподать мне некий урок. Но почему для этого был послан человек из Мешхеда? Ведь это мог сделать и кто-то из чинов Бирдженда. Затем, почему офицер в ранге полковника? Ясно было, что беспокойство и раздражение аппарата достигли высокого уровня и по каждому вопросу у них возникали тысячи мыслей и догадок.

Тюрьма военного гарнизона

15-го мухаррама меня под охраной трёх полицейских этапировали в Мешхед. Расстояние от Бирдженда до Мешхеда – 540 километров. Военный джип покрыл эту дистанцию на большой скорости и без задержек. Только в пути остановились ненадолго возле кофейни, перекусить. По дороге мы миновали несколько городов, среди них Кайен, Гонабад и Торбете-Хейдарие.

Конвоиры явно нервничали. По прибытии в Мешхед меня сдали в один из центральных участков, где я провёл тяжёлую ночь. Наряды конной полиции патрулировали проспекты и улицы города. Ночью двор участка наполнился дежурными полицейскими, у которых тут было место отдыха. Положить спать меня было негде, отвели в тесную комнатушку. Утром меня доставили в здание САВАК, а оттуда – в тюрьму мешхедского гарнизона. В этой тюрьме находилось некоторое количество заключённых, большинство из них – молодёжь, участвовавшая в демонстрациях или распространявшая листовки; были задержанные за произнесение речей, талибы-богословы, университетские студенты. Среди них я помню несколько человек, которые позже влились в движение политической борьбы, например, был Парвиз Пуйан, который в конце декады сороковых вошёл в число руководителей вооружённого левого движения и был убит в бою. Или г-н Факер, сегодня – член исламского парламента[47].

Оказавшись в этой тюрьме в комнате, совсем не похожей на камеры моих будущих заключений, я в первые часы страдал от тоски и одиночества. Я не имел понятия, кто заключён в соседних помещениях и сколько там людей. Другие заключённые были рядом со мной, но мне казалось, что я от них страшно далёк.

Через некоторое время я услышал в соседнем помещении голос, декламирующий стихотворный бейт. Голос имел такое звучание, и стихи несли столь особенное содержание, что на душе моей стало спокойно; я почувствовал, что в меня вселяется решимость и воля противостоять этой ситуации.

Стихотворный бейт был из «Поэмы о скрытом смысле» Джалаладдина Руми:

عار ناید شیر را از سلسله

نیست ما را از قضای حق گله

Стыдно льву гордиться стадом:

Право стада – не отрада…

Я узнал голос этого человека: это был один из известных проповедников Мешхеда. Я понял, что он тоже арестован.

То, что я узнал моего тюремного соседа и те стихи, которые он читал, привело меня в состояние покоя, чувства одиночества и тоски отступили.

То здание, в котором мы находились, не было гарнизонной тюрьмой – гауптвахтой, куда военные помещали своих арестантов; оно изначально вообще не было тюремным сооружением, скорее – складом, но по причине взрывоопасной обстановки в стране его использовали как тюрьму. Народные волнения тех дней заставили режим в спешном порядке создавать тюрьмы и места временного содержания. Иными словами, помещения эти вовсе не были приспособлены для жизни в них. Например, та комната, где меня вначале держали, была очень сырой, даже лужа была на полу, потому через несколько часов перевели в другую.

Утром каждого дня мы выходили в наряды на работу. Одним из нарядов было – выпалывать сорную траву на территории гарнизона. Гарнизон сплошь зарос сорняками, и, вырывая их, я бормотал сам себе: «Меня приставили к цветам, в отличие от учителя фарси, которого когда-то сделали "специалистом по глине"»[48].

Нас также озадачили чисткой и разравниванием дорожек на территории. После победы революции я посетил этот гарнизон и в моём выступлении сказал: «Я принимал участие в выравнивании большинства дорожек на территории этого гарнизона».

Ашейх! Они сбрили тебе бороду?

В гарнизоне я оставался более недели. За это время мне побрили лицо – это стало первым бритьём в моей жизни. Во второй раз это случилось во время другого ареста, о котором я скажу в своём месте.

Насчёт бритья я прослышал, что в военных гарнизонах это делают насухую, вообще без воды и мыла, превращая бритьё в отвратительную болезненную процедуру; потому по пути из Бирдженда в Мешхед я готовил себя к страшному и мучительному для кожи лица испытанию. И вот настало время бритья. Появился парикмахер, на которого я смотрел с недоверием и тревогой, он открыл чемоданчик и достал машинку для бритья. Увидев её, я вздохнул с облегчением, так как стало ясно, что происходящее отличается от того, что я себе представлял.

После этого я попросился в умывальник, совершить ритуальное омовение. Разрешили, и меня повели туда двое военных. По пути меня увидел молодой офицер, который тут был известен наглостью и бесстыдством, и издали мне крикнул с издёвкой: «Ашейх! Тебе сбрили бороду?» Я быстро ответил ему: «Я уже годы не видел моего подбородка, а теперь, слава Аллаху, вижу!» Таким образом я пресёк его попытку развлечься и поиздеваться.

Сын мой! Я горжусь тобой

Через три дня после ареста пришёл один из офицеров тюрьмы и объявил: «Завтра ты освобождаешься». Я удивился этой новости и сказал сам себе: «Возможно, кто-то из друзей замолвил за меня слово перед начальством». Размышляя об этом, я решил погадать на священном Коране, и вот какой аят выпал: «Не успеют они даже завещание оставить или вернуться к семьям своим»[49]. Настало завтра, потом следующий день, но меня не освобождали.

Дни этого заключения, хотя и не были долгими, но в высшей степени внушали страх, ведь это был мой первый опыт.