Камера №14. Автобиография и воспоминания, записанные высшим руководителем Ирана аятоллой Хаменеи - Али Хосейни Хаменеи

Он сказал: «Г-н Милани прислал мне письмо, в котором рекомендует вас, а внутри было и личное письмо для вас».

Тот факт, что г-н Милани вложил личное письмо для меня, имел особое значение: знак его заботы и благосклонности к моему делу и к этой командировке; таким способом он дополнительно привлёк внимание г-на Кафами к своей заботе и благосклонности.

Г-н Милани, благодаря общественной активности и усердию, считался очень крупной фигурой, он был учёным, мудрецом и мистиком, поэтом. Г-н Кафами также, с общественной точки зрения, был личностью благородной и величавой, в управлении исламскими делами Захедана проявлял могущество.

Я взял у него письмо г-на Милани, написанное, как всегда, его красивым почерком, и увидел, что, помимо других затронутых предметов, там было сказано: «Желаю вам хорошего пребывания в Захедане».

Продажный шейх

Г-н Кафами попенял мне за опоздание: было принято, чтобы тот, кому предоставляется минбар, приезжал ещё до начала месяца рамадан, чтобы заранее согласовать программу, а я приехал уже в первый день рамадана. Мой хозяин сказал: «Мечеть днём и ночью в вашем распоряжении, но из Мешхеда приехал ещё и другой человек – шейх такой-то, – ему тоже предоставлен минбар».

Я знал этого шейха. Он был прихвостнем режима – поддерживал «Шесть указов» шаха и нападал на тех, кто выступал против.

Новость была для меня неожиданной. Я сказал г-ну Кафами: «Вам нужно игнорировать его и не давать ему возможности проповедовать». Пока мы обсуждали этот вопрос, тот самый шейх вошёл. Лицо г-на Кафами изменилось, на нём появилось выражение тревоги и раздражения. на нём появились признаки беспокойства. Но я не обратил на это внимания и сохранял полное спокойствие. Позже г-н Кафами не раз вспоминал и хвалил моё пренебрежительное отношение к тому шейху.

Этот шейх был льстецом и подхалимом. Едва войдя, он напустил на себя радушие и радостное оживление, ненатурально широко заулыбался и поприветствовал меня с приёмами лицедея и льстеца. Я ответил ему холодно и не встал с места, даже не посмотрел на него. Поскорее я возобновил прежний разговор с г-ном Кафами и взял контроль над ситуацией. Примечательно, что в то время я был ещё совсем молод, а этот шейх когда-то был моим учителем пения в начальной школе.

Позже г-н Кафами объяснил мне, что был вынужден пригласить этого человека, потому что у того были сторонники среди местных властей. Эти люди и надавили на г-на Кафами, заставив его пригласить шейха в свою мечеть. Мечеть г-на Кафами была единственной шиитской мечетью в Захедане.

Мать Хашема и мать Касема!

Г-н Кафами настоял, чтобы я остановился в его доме. Вскоре я узнал, что у него две супруги и обе живут в отдельных домах. Но дома примыкали один к другому и были совершенно одинаковы. Г-н Кафами в отношениях с жёнами соблюдал полнейшее равенство и посещал оба дома с точной размеренностью. В назначенный час он входил в один из домов и ровно в то же время через сутки покидал его, затем посещал второй дом. Там он вёл себя так же. Суммы хозяйственных расходов для двух домов были равны. Всевышний Аллах воздал ему за такую справедливость: от первой жены у него было четыре сына и три дочери, и от второй – ровно столько же, ни больше ни меньше! Каждый из домов г-н Кафами называл по имени старшего сына: один был «домом матери Хашема», а другой – «домом матери Касема». Мы тоже говорили о жителях первого дома, что они «из рода Хашема», а второго – «из рода Касема». И зятья обозначались таким же способом. Например, г-н Абади, сегодня являющийся знаменитым и успешным имамом джума-мечети Мешхеда[51], происходит из рода Касема, а шахид Мазари, погибший в Белуджистане в 1369 г. (1990), – из рода Хашема.

Придворные ахунды[52]

Я жил в доме г-на Кафами. Проповеди с минбара мы поделили так: один день – мои, другой – того самого шейха. Мне такой порядок не нравился, но иного выбора не было. Вскоре шейх захотел увеличения времени для себя, так как считал себя профессиональным проповедником. Он сказал: «Разрешите мне всходить на некоторое время на минбар после Сейеда (то есть после меня)». Ему не было отказано, и теперь мы выступали в этом порядке. Так продолжалось до полуденного намаза середины рамадана. В этот день была пятница и мечеть ломилась от молящихся. После намаза я взошёл на минбар и заговорил об исламских учёных. Я сказал, что они делятся на две части, одна это те, которые выполняют свой долг, а вторая – те, которые не выполняют. Я хотел в этой хутбе подготовить почву для главной темы, ради которой я и приехал. Я собирался в следующей проповеди, 21-го числа, когда в мечетях собирается наибольшее число верующих, заняться этой темой подробно, ведь этот день был нерабочим по случаю траура: скорбь по гибели повелителя правоверных Али. В этот день должны были собраться все верующие.

В хутбе пятнадцатого числа я воздал похвалу тем улемам, которые хорошо выполняют свои обязанности, и напал на тех, которые подлаживаются под деспотический режим и действуют ради его пользы.

Я применил в хутбе такой приём: обращался к некоему воображаемому придворному ахунду, который как бы сидел передо мной. С этим человеком я и разговаривал – тоном обвиняющим и обличительным; я вовсю критиковал его за то, что он совершает, а именно за игнорирование собственного долга и за подчинение диктаторам, ведь это преступление по отношению к исламу и мусульманам!

Шейх из Мешхеда сидел здесь же, в зале. Г-н Кафами также сидел в михрабе, на своём молитвенном коврике. Я говорил с крайней степенью отваги и решимости, и это была одна из лучших моих проповедей. Затем я упомянул мученичество имама Хусейна и сошёл с минбара.

В предыдущие дни народ после моих проповедей по большей части продолжал сидеть, чтобы выслушать ещё и пресловутого шейха, однако на этот раз все встали и окружили меня; высказывали одобрение, поздравления, согласие. Я пошёл к выходу, а народ – следом за мной; затем я, как обычно, направился в одну из комнат при мечети, чтобы там отдохнуть.

Ещё до того, как я покинул молитвенный зал, я увидел, что шейх стоит на нижней ступеньке минбара и просит народ остаться, хотя бы на