Камера №14. Автобиография и воспоминания, записанные высшим руководителем Ирана аятоллой Хаменеи - Али Хосейни Хаменеи

Выглянув в окно, я увидел, что всё покрыто снегом. Когда мы прибыли в Тегеран, снег только начинался, но за ночь земля укуталась в белоснежный покров. Вскоре я заметил офицера, который ходил туда-сюда. Понял, что моя комната соседствует с тюрьмой, а он – караульный. Меня вызвали через час. Явились те же двое моих сопровождающих. Мы сели в машину, которая доставила нас в здание, расположенное возле тогдашнего шоссе Шамиран (нынешняя улица Шариати). Там находились секретные объекты САВАК. Двое сопровождавших попрощались со мной, и я в их лицах увидел намёк на доброе сочувствие. Спросили: «Нет ли у вас поручений?» Я ответил: «Передавайте привет от меня г-ну Кафами». Таким способом я хотел дать ему весть, что я в Тегеране.

Меня ввели в просторную комнату, и там я оставался какое-то время. Пока я в ней находился, дверь открылась и заглянул какой-то человек; неприязненно оглядел меня и исчез. Потом таким же образом заглянул ещё один. Так это повторилось несколько раз; наконец, один из них зашёл и сказал: «Выходи».

К моему удивлению, меня вновь усадили в автомобиль, в сопровождении двух саваковцев. Поехали по улицам города в не известный для меня пункт назначения. Однако я заметил, что едем мы в западную часть Тегерана: по проспекту Кередж, который позже был переименован в бульвар Элизабет, а после революции получил название бульвар Кешаварз. Я хорошо знал эту улицу, так как на ней расположено посольство Ирака, а я в нём бывал в 1336 г. (1957) для получения иракской визы. Оттуда автомобиль свернул к северо-западу. В конце концов мы оказались в местности, где не было никаких строений. Я всё более удивлялся и всё чаще спрашивал себя, какая же участь меня ждёт. Проехав некое расстояние, автомобиль свернул направо, затем миновал высокую стену, возле которой стоял часовой. По ту сторону ограждения показался покрытый снегом плац, на котором автомобиль остановился. Двое сопровождающих вышли, и я вместе с ними. В углу этого плаца находилось большое здание, окружённое стеной метров десять высотой. Тут же были здания невысокие, окрашенные по-военному в жёлтый цвет, а в другой стороне – здание новое. Один из сопровождающих скрылся в этом новом здании, второй же занялся двигателем и колёсами автомобиля. По их разговорам я понял, что они оба – тюркоговорящие. Я тоже знаю тюркский язык. Хотел узнать, где мы находимся, потому спросил по-турецки у того чина, который остался со мной: «Бура харади?», то есть: «Что это за место?» Заданный по-турецки вопрос произвёл на него впечатление, и он, беспокойно и осторожно оглядевшись, ответил мне с турецким выговором: «Гизил-геле», то есть «Кезел-кале» («Красная крепость»).

Слово «гизил» в турецком языке означает «красный» или «золотой». Ясно было, что мы находимся в известной тюрьме Кезел-кале[55]. Об этой тюрьме я был наслышан. Она была известна тяжёлым режимом и тем, что с заключёнными обращались безжалостно.

Вернулся тот чин, который заходил внутрь, и они оба зашагали в сторону тюрьмы, я – за ними. Наружная дверь в стене замка открылась, оттуда появился солдат и побежал по снегу навстречу нам. Указав на меня, спросил: «Тот самый?» «Да, это он», – ответили сопровождающие, после чего солдат повернулся ко мне и скомандовал: «Следуй за мной». Я так и сделал, и, кстати, мы позже с ним познакомились. Хороший парень из Шираза проходил здесь воинскую службу.

Войдя в главные ворота, мы оказались перед ещё одной стеной на расстоянии нескольких метров от внешней, здесь были ещё одни ворота. Потом я увидел внутри обширный плац, на нём – тюремное здание. Мы двинулись к главному корпусу, двери которого, стальные и угрожающие, были заперты цепями. Они открылись, и обнаружился тесный коридор, по обеим сторонам его – камеры. Меня ввели в одну из них.

Старшина Замани

У меня с собой были Коран, чётки, телефонная книжка и «Сборник газелей», а кроме того «Антология благочестивых» – книга, содержащая послания и молитвы авторства крупнейших улемов и факихов, все эти материалы касались шариатского ирфана. Мне эту книгу подарил в Кермане Сейед Камаль Ширази, и в Захедане она стала моей любимой. Ещё в моём кармане имелось четыре тумана и два крана[56]. В Захедане вся моя наличность составляла пять туманов, а восемь кранов я потратил в тамошнем отделении САВАК, купив на них хлеба и яиц.

Я находился в одиночной камере. Размер её был два метра на два. Половина этой площади слегка приподнята, что обозначало место для сидения и спанья. На этой своеобразной скамейке лежал матрац, набитый соломой; и мне дали два одеяла. Впервые за время ареста я оказался в столь тесном помещении. Некоторое время я сидел, ошеломлённый, потом огляделся. Увидел в потолке небольшое отверстие: там ходил взад-вперёд часовой, иногда заглядывал, наблюдая за узником. И ещё одно отверстие я увидел в верхней части двери, чем-то закрытое. Ещё в углу камеры еле-еле горел светильник, яркостью не более 15 ватт.

Через несколько минут дверь открылась и вошёл военный. Позже я узнал, что это старшина Замани и что ещё пятеро военных в таком же чине несут охрану тюрьмы, посменно. Особенно двое из них были известны среди заключённых: один – этот самый старшина Замани и ещё один, старший всей группы, старшина Саки. О нём я скажу позже.

Войдя, старшина Замани спросил меня: «Что у тебя с собой?»

Я ответил: «Можете обыскать».

Он начал осмотр моих вещей. Достал Коран, взглянул на него и объявил: «Это Коран, проблем нет, можешь оставить». Когда он увидел жалкую сумму денег, которой я располагал, то не стал скрывать удивления и жалости. Относительно «Антологии благочестивых» спросил: «Это книга молитв?» Явно он ожидал услышать подтверждение, чтобы разрешить её оставить, но я ответил: «Эта книга из области ирфана…» «Да, книга молитв, книга молитв, – прервал он меня. – Проблем нет, может остаться у вас!» Этот обмен репликами ясно показал, что его цель – помочь мне. И он, кроме телефонной книжки, ничего у меня не забрал. Ушёл, и я остался один.

Арабские заключённые в застенках САВАК

Я искал утешения в Коране и начал читать его громким голосом. Мое чтение, лишенное персидского акцента, создавало впечатление, что читает араб. Во время чтения я заметил, как кто-то отодвинул заслонку смотрового окошка и наблюдает за мной. Затем подходили другие – я полагал, что это охранники, пока один из них не заговорил на арабском с характерным хузестанским диалектом. Не поняв его слов, я не ответил. Пришёл другой