Камера №14. Автобиография и воспоминания, записанные высшим руководителем Ирана аятоллой Хаменеи - Али Хосейни Хаменеи

После победы революции старшина Саки был арестован вместе со всем персоналом политических тюрем. В то время я был членом Революционного совета. Совет заседал в составе очень многих членов, и тут мы получили весть об аресте Саки. Новость эта никого из членов совета не оставила равнодушными, так как большинству довелось пройти через тюрьму Кезел-кале и они знали Саки. Мы единогласно решили составить письменное свидетельство в его защиту и так и сделали.

* * *

Что касается старшины Замани, то ограничусь рассказом о нашей встрече с господином Хашеми Рафсанджани, который в 1972-м или 1973 году содержался под стражей в тегеранском гарнизоне Эшрат-Абад (ныне – гарнизон Вали-Аср).

Мы с супругой решили навестить его. Свидания с политзаключёнными были непростым делом, но благодаря моему тюремному опыту нам удалось это устроить. Первой на территорию тюрьмы прошла супруга, а потом я – довольно хитрым способом. Когда мы встретились с господином Хашеми, он смеялся, восхищаясь нашей уловкой. Во время разговора я заметил, что стоящий рядом военный смотрит на меня и улыбается. Я ответил ему тем же. Его улыбка не сходила с лица, и он внимательно наблюдал за нами.

Уже после освобождения г-н Хашеми вспомнил этот случай и спросил меня: «Вы узнали того, который тогда смотрел на вас и улыбался?» «Нет», – ответил я. А он напомнил: «Это же был старшина Замани, и он, по всей вероятности, вас узнал».

Именно так: думаю, что он меня узнал, ведь я полтора месяца был его подопечным в Кезел-кале. А я его не узнал, так как за прошедшее с тех пор время – десять лет – он растолстел и лицо изменилось. Он меня узнал, однако не подал вида и не произнёс ни слова!

Знаменитые заключённые

В те дни, пока я находился в заключении, до меня доходили сведения, что ситуация в стране развивается вопреки желаниям правящего режима. После впечатляющих исламских мероприятий в священный месяц рамадан во многих мечетях началась волна арестов.

Среди задержанных по этому делу оказались и некоторые наши соратники, в том числе мученик Баханар – будущий премьер-министр, который в 1981 году вместе с тогдашним президентом Раджаи пал жертвой теракта, организованного группировкой «Моджахедин-е Хальк». Также были арестованы несколько тегеранских проповедников. Хотя эти заключённые содержались в той же тюрьме Кезел-кале, встретиться с ними не представлялось возможным – их разместили в другом корпусе.

По некоторым дням недели тюремное начальство позволяло нам подышать и воспользоваться солнышком: четвертьчасовые прогулки в тюремном дворе. Правда, разрешение это давали только тем, у кого кончились допросы. А они могли тянуться до двух месяцев и дольше, в зависимости от того, требовало ли обвинение длинного или короткого срока.

В один из прогулочных дней я увидел в углу двора заключённого лет пятидесяти-шестидесяти, высокого, держащегося степенно и спокойно. Его чистая аккуратная одежда говорила о том, что он – из числа влиятельных людей. Я спросил о нём, сказали, что это бригадный генерал Карани. Генерал Карани был одним из высокопоставленных офицеров шахской армии, при этом занимавшийся революционной и, возможно, религиозной деятельностью. Он установил косвенную связь с аятоллой Милани и предложил совместно возглавить революционное движение. Хотя я слышал об этом плане, нам не было известно отношение самого аятоллы Милани к этому предложению. В итоге замысел был раскрыт, что привело к аресту Карани и его связного (родственника аятоллы). Карани получил три года тюрьмы.

Ещё до победы Исламской революции Карани, по предложению имама, был введён в члены Революционного совета, а после революции был назначен главой объединённого армейского штаба. В итоге он погиб от рук группировки «Форкан»[58].

Господин Сейед! Память о тебе с нами!

Однажды после полуденного намаза я в одиночестве сидел в коридоре тюрьмы и обедал. Помню, что на обед в этот день был мясной суп с горохом и фасолью. Неожиданно меня окликнул надзиратель: «Вас вызывают в оперативный отдел». Я накинул на плечи абу и пошёл по вызову. Увидев меня, офицер объявил: «Вы свободны, собирай вещи и на выход». Переполненный радостью, я вернулся в камеру. К ликованию моему подмешивалась грусть: расстанусь с братьями, с которыми так сдружился за время круглосуточного сердечного общения.

Собирая вещи, я услышал, как надзиратель громко объявил в коридоре: «Такой-то освобождается». Все заключённые высыпали из камер и пришли помочь мне собрать вещи – одеяло и тому подобное: это передал в тюрьму кто-то из своих, хотя вещей было совсем немного. Надзиратель взял эти вещи и понёс к выходу, а арабские братья собрались и, по своему обычаю, запели прощальную песню, повторяли мне: «Господин Сейед! Память о тебе с нами!»

Через несколько дней в тюрьме наступил еженедельный день свиданий. Сам я, будучи за решёткой, свиданий не имел, мне они были запрещены; но для братьев я купил сладостей, пошёл в тюрьму, и передал им.

Встреча с имамом после освобождения

Выйдя на свободу, я узнал, что недавно служба САВАК возила для встречи с имамом Хомейни в район Кейтарие, где он принудительно проживал, целую группу молодых духовных лиц, содержавшихся в разных тюрьмах и освобождённых за несколько дней до меня. Саваковцы хотели таким способом до некоторой степени уменьшить гнев этих духовных лиц.

Меня это известие крайне взволновало, и я сказал себе, что положусь на Всевышнего и поеду в место пребывания имама; быть может, и мне разрешат встретиться с ним.

Я узнал адрес и отправился в Кейтарие. В то время это был почти не застроенный район, редко увидишь дом-другой. Сегодня, конечно, там многолюдные жилые кварталы. Приблизившись к дому имама, я увидел, что участок со всех сторон охраняется стражниками режима. Я подошёл к одному из них и сказал: «Я только что освободился из тюрьмы и хотел бы, подобно другим освобождённым, встретиться с господином». По этому поводу среди охраны возникли разногласия. Одни говорили: «Это простой человек, посмотрите, сколько ему трудов стоило добраться сюда; давайте его пропустим». Другие с ними не соглашались. В итоге меня пропустили, но всего на несколько минут.

Я постучался в дверь. Открыл хадж-ага Мустафа – сын имама – и очень удивился, увидев меня. Спросил: «Когда вас освободили?» Я ответил: «Два дня назад».

Войдя в одну из комнат, я оказался лицом к лицу с имамом. Сдержанные в заточении чувства бурно вырвались наружу. Мои эмоции