Камера №14. Автобиография и воспоминания, записанные высшим руководителем Ирана аятоллой Хаменеи - Али Хосейни Хаменеи

Позже я узнал, что они были членами организации под названием «Фронт освобождения арабов». Поначалу эту организацию поддерживал Гамаль Абдель Насер, потом их взяли под опеку иракские баасисты и использовали для противодействия Исламской революции. Их нападки на революционное движение, свергнувшее режим шаха, враждебный арабам и исламу, не может не вызывать изумления.

Конечно, следует помнить, что арабы Хузестана – люди глубоко набожные, искренне преданные семье Пророка Мухаммада. Ещё до победы Исламской революции я был наслышан об их истинной религиозности, а после её торжества лишь укрепился в этом убеждении. Когда же разразилась ирано-иракская война, хузестанцы – мужчины и женщины – поднялись на священную защиту исламского отечества, сокрушив коварные расчёты баасистского режима, надеявшегося на их поддержку. В те суровые годы жители Хузестана явили миру непоколебимую верность своей вере и исламскому строю. Они шли в бой с непревзойдённым мужеством, пополняя славные ряды шахидов, а когда вражеские бомбы обрушивались на их города, стойко переносили тяготы изгнания, заботясь лишь о милости Всевышнего. Что же до немногочисленной группы националистов и атеистов, связанных с баасистами, то они, отвернувшись от своего народа ещё в первые дни Революции, оказались в полной изоляции, лишившись какого-либо влияния в Хузестане.

Через несколько дней пребывания в этой тюрьме мне перестали запрещать выход из камеры, и я начал ходить по коридору и смог познакомиться с арабскими заключёнными, с которыми мы вскоре очень сдружились. Все они были граждане Ирана и знали фарси, но, поскольку мой интерес к арабскому языку велик, я говорил с ними именно по-арабски.

Среди них был человек, интересовавшийся литературой, в том числе поэзией, и знавший много бейтов наизусть; я тоже выучил много стихов, услышанных от него. Звали его Сейед Бакир Назари. Другие арабские братья в этой тюрьме также знали много стихов на народном диалекте – эту поэзию они называли «абузие». Среди них был интеллигентный, образованный молодой человек по имени Але-Насер ал-Кааби, о нём я уже раньше упоминал.

Сейед Бакир Назари был человеком очень набожным. Я помню, что он каждый день громким голосом читал паломнические молитвы Ашуры, возносил моления за членов семьи Пророка и призывал проклятья на их врагов; он также читал другие излюбленные им молитвы, расхаживал при этом в коридоре туда и обратно.

В камере, соседней с моей, находился ещё один из них по имени шейх Ханаш. Звание «шейх» указывало на его статус в племени. За другой стенкой моим соседом был молодой человек из той же группы, возрастом между двадцатью и тридцатью, по имени шейх Иса. Он был красив лицом и горделив обликом; я узнал, что он – единственный сын своей матери и занимает уникальное положение в своём племени. Ещё одного из них звали шейх Дахраб ал-Кааби, он тоже был шейхом племени и пользовался уважением. Я помню, что в часы прогулок на открытом воздухе хузестанские братья иногда в шутку боролись и устраивали потасовки, но когда кто-нибудь из них спасался под защитой Дахраба, другие его уже не трогали. Ещё одного из них звали Абд аз-Захра Бехешти, он занимал камеру против моей через коридор.

О хузестанских братьях я помню довольно много, поделюсь ещё некоторыми воспоминаниями.

Мы с Але-Насером Кааби проводили встречи один на один. Я видел, что этот человек выделяется и что остальные его по-особенному уважают. Когда он проходил мимо членов организации, они почтительно вставали. В шутках, играх и прочих забавах своих друзей он не принимал участия, но устранялся не с презрением или с видом превосходства, а спокойно и с достоинством; оставался серьёзным. Наши с ним встречи начались с разговоров на арабском, английском и турецком. В процессе – я уже об этом писал – я давал ему уроки арабской грамматики. Затем наши разговоры перекинулись на трудности ислама в современную эпоху, на деспотическую власть. Дальше охват бесед ещё расширился, и я с ним обсудил организационное взаимодействие. Он приветствовал эту тему и видел в ней доброе предзнаменование. Конечно, до детального обсуждения этого вопроса мы не дошли, углубляться в него – с его и с моей стороны – противоречило соображениям осторожности.

После моего освобождения из тюрьмы я прочёл в газетах новость о смертной казни его, а также Дахраба ал-Кааби и шейха Исы, это произвело на меня глубоко горестное впечатление.

Але-Насер Кааби был полон неповторимости и благородства. Например, в памяти моей осталось такое его, обращённое ко мне, высказывание: «О господин учитель! Женщина должны быть полностью женщиной; то есть в любом отношении она должна иметь женские особенности». Это высказывание, выражающее его – человека глубокого и эрудированного – искреннее убеждение, произвело на меня большое впечатление.

Другой мой сосед, шейх Ханаш, тоже был уважаем в своём племени. Это был степенный, среднего роста, шестидесятилетний человек. Из сказанного им помнится мне такое: «У меня три жены! Недавно я взял ещё и четвёртую! Однако мы с ней ещё не съехались, и я принял решение: если меня не освободят до конца поста Рамадан, я ей дам развод, чтобы не сковывать её». Кстати, освобождён он был до праздника разговенья.

Между прочим, я его однажды спросил о значении слова «ханаш», но он не ответил. Сейед Бакир Назари посоветовал мне не повторять этот вопрос. С удивлением я спросил почему. Ответил: «Потому что в слове "ханаш" нет хорошего значения». Я ещё больше удивился и спросил о целесообразности таких имён. Он ответил: «Люди в регионе убеждены что если мальчику дать наихудшее имя, то он останется жив, переживёт превратности судьбы!» Верование, конечно, удивительное, но ещё удивительнее то, что все братья Ханаша умерли, а он единственный остался жив!

Тюремные собрания в месяц рамадан

Вечера и ночи были особенные: ведь это был месячный пост Рамадан. После разговенья хузестанские братья собирались в коридоре тюрьмы, стелили на пол одеяло и пили чай, курили кальян. Сначала я наблюдал за ними из камеры, потом, когда мне разрешили выходить, я участвовал в их собраниях. Так повелось, что каждый вечер я выступал перед ними с беседой, затем Сейед Казем – у него был хороший голос – начинал восхваление и оплакивание мучеников. В конце, как того требует традиция, вспоминал о гибели имама Хусейна. Мои проповеди – хотя и косвенно – нацеливались на осуждение режима. Также я говорил о жизни эмира правоверных Али, о справедливости этого халифа и об особенностях исламского правителя. Мои слушатели испытывали удовлетворение