Очень приятно, Царь! Компот - Евгений Бергер

другое. Сельдерей вобрал в себя всю глубину морского бульона, а его собственная плотная структура при долгом томлении расслоилась точь-в-точь, как рыбное филе. Это был настоящий гастрономический фокус, и я попался на него, как ребёнок.

— Гениально и бессмысленно одновременно. — вынесла вердикт Амелия: — Технически — десять. По душе — семь. Вы потрясаете ум, Господин Ковач. Вы действительно гений и оправдываете своё прозвище: «Молекулярный волшебник». Однако… вы совсем не обращаете внимание на сердце. Впрочем, могу с уверенностью сказать, что ваш подопечный — маленький Господин Кавинский, совсем скоро превзойдёт вас. Я восхищена, но не тронута. Восемь.

Ковач приложил руку к груди с наигранной обидой, но глаза его смеялись. Он был из тех, кому важнее удивить, чем накормить.

Мы прошли ещё несколько станций — я даже сбился со счёта. Утка, глазированная в мёде и чёрном чае, с кожей, хрустящей как стекло. Ризотто на бульоне из обжаренных куриных костей, где каждое зёрнышко было отдельным и при этом связанным с остальными невидимой кремовой нитью. Десерт из ферментированного шоколада, горького и кислого, который таял на языке тремя разными температурами. Всего было настолько много, что я буквально пьянел от вкусов! Голова кружилась. И я ловил себя на том, что уже не могу отличить восторг от усталости.

— Тяжко? — поинтересовалась Амелия после очередной удивительной станции, где кулинария граничила с волшебством.

— Если честно, то сложно понять. С одной стороны… Я счастлив. Это настолько удивительно и поучительно, что голова пухнет. Но с другой… Это сложно. Мозг сходит с ума от такого обилия вкусов и ароматов. Хочется понять, а главное запомнить — вообще, всё. И… вынужден признать, что я не могу остановиться.

— Моя мама, будучи инспектором «Мишлен», говорила тоже самое. Прям слово в слово. Она всегда учила меня, что еда для гурманов может свети с ума. Поэтому мера определяет, выживешь ты после хорошей дегустации или нет.

— От этого можно умереть⁈

— Как специалист. Хотя… — Госпожа Симонова немного задумалась: — Я слышала, что некоторые инспекторы и критики впадали в депрессию и заканчивали жизнь… — она изобразила петлю: — В общем, не скажу, что это страшно. Но и полностью безопасным я бы это не назвала.

— Как кулинарные экстры справляются со всем этим?

— Сложно. — Амелия стала очень серьёзной: — Мне… можно сказать, повезло. Меня воспитывали по новой системе. А вот моя мама… увы, получила всё, чтобы пострадать от «перегрева».

— Когда ты в последний раз с ней виделась?

— Около трёх месяцев назад. Мы… созваниваемся иногда. Правда, я стараюсь долго не разговаривать. Переживаю за её эмоциональный фон.

— Понимаю. Прости, что поднял неприятную тему.

— О, это не страшно. К тому же… мы с тобой друзья. Поэтому мне кажется нормальным… Ну, разговаривать с тобой на личные темы.

— Тоже верно.

— Ого! Вы посмотрите, кто у нас здесь? — к нам с самодовольной ухмылкой подошёл Стрелков: — Король и Королева этого балла.

— Господин Стрелков, я надеюсь, что вы получили уведомление от моего отца? — холодно поинтересовалась Амелия.

— Естественно! А почему вы интересуетесь? Я всегда с уважением относился к нашему ректору. — хмыкнул Елисей, пригладив идеальную шевелюру: — Но меня интересует другое… Почему вы пришли именно с Царём?

— Завидно? — уточнил я.

— Не то, чтобы завидно… Просто, я искренне верил, что студентка такого ранга выберет себе компанию поприличнее…

— Хочешь поговорить про приличия, Господин «Дешёвый Хот-Дог»? — сузив взгляд, произнёс я.

— Ха! А вот это было хорошо. — щёлкнув пальцами, Стрелков искренне рассмеялся: — Но учти, Царь… Совету могут надоесть твои самовлюблённые выходки. Глупость — не равно храбрость. И… глядя на тебя, я поражаюсь, как ты с полным отсутствием прозорливости и прагматизма, вообще, смог попасть в Харитоновку.

— Уж лучше иметь полное отсутствие прагматизма и прозорливости, чем в обход Харитоновки кормить народ помоями. Интересно… Чтобы сказали о твоей семье, если бы узнали правду про «Мясопотамию»?

— Хм-м… — Стрелков тут же перестал «давить лыбу» и нахмурился: — На любой длинный и острый язык найдутся свои заточенные ножницы. А вам, Госпожа Симонова, я советую лучше выбирать друзей. Всего доброго!

С этими словами Елисей поспешно скрылся в толпе.

— Как думаешь, это было предупреждение? — уточнил я.

— Скорее — констатация факта. — вздохнув, ответила Амелия.

— Что говорит твой отец?

— Пока ничего.

— Неужели не верит тебе?

— Дело не в доверии. Просто… Он любит переживать всё внутри себя.

— Думаешь, у него есть план?

— Не знаю, Дерек. У меня есть предложение.

— Внимательно слушаю!

— Давай сегодня забудем про эту проблему и просто насладимся прекрасным вечером? — Амелия с надеждой посмотрела на меня: — А завтра вновь начнём подготовку. Как тебе мысль?

— Поддерживаю! Кстати, завтра я хотел бы познакомиться со своим визави поближе.

— Тоже хорошее занятие. О!

— Что такое?

— Кажется… Мы добрались до главного блюда. — Госпожа Симонова указала на огромную станцию Радиона Фрязина.

* * *

Народ вокруг центральной станции стоял плотной стеной, но Амелию пропускали — то ли узнавая, то ли повинуясь той спокойной властности, с которой она шла. Я двигался за ней, как лодка в кильватере большого корабля.

И вот толпа расступилась.

Станция Фрязина не была похожа ни на костёр Гвоздёва, ни на сад Литвиновой, ни на цирк Ковача. Она была… строгой. Тёмное дерево, начищенная сталь, ни единой лишней вещи. В центре — плита, за которой спиной к нам стоял человек в тёмно-синем кителе. Высокий. С прямой спиной и с контрастной проседью на висках.

Он не оборачивался, потому что доводил своё блюдо в глубокой сковороде. По одному короткому и идеально точному движению запястья я понял, что передо мной мастер иного порядка. Настоящий шеф… Тот самый бог кулинарного Олимпа.

— Шеф Фрязин никогда не подаёт больше одного блюда на ярмарках… — тихо произнесла Амелия, и в её голосе была непривычная осторожность: — Он всегда выступает один. Не доверяет помощникам. А ещё я слышала, что он раскрыл рецепты всего двенадцати блюд. Всё остальное держит в тайне.

— Интересно.

— Ещё бы! В социальных сетях написали, что сегодня он готовит нечто крайне необычное…

— И что это? — уточнил я, чувствуя странную пульсацию в висках.

— Сейчас увидишь.

Фрязин повернулся вполоборота, всё ещё не глядя на нас, и поставил на стойку две тарелки.

На белом фарфоре лежало… Шотландское яйцо⁈

— Приятного аппетита, Госпожа Симонова. — он медленно поднял взгляд на меня: — Господин Цареградцев.

Яйцо было идеальным!

Разрезанное пополам так, что было видно дрожащий желток… Такой жидкий и оранжевый, как закатное солнце. Оболочка из мясного фарша тонкая, ровная, с золотистой панировкой. А вокруг разлит соус. Почти