Жених В Наследство. Каменное сердце горгульи - Олли Эш

шли один за другим, Тристан больше не ломал мебель, а его стряпня из категории «съедобно, если очень голоден» перешла в категорию «почти вкусно». Мы работали слаженно, как часы: я поднимала духов, он выбивал из них правду, клиенты платили, и мой кошелёк перестал напоминать высохший труп.

Соседка Марта, правда, всё ещё крестилась, встречая нас на лестнице. За эти дни она дважды вызывала полицию. Сначала ей казалось, что из моей квартиры доносится «подозрительный скрежет». Один раз она приходила лично, требуя прекратить «колдовские оргии». Я честно пыталась объяснить, что единственная оргия, которая происходит в моей квартире, — это совместное мытьё посуды, но Марта не поверила.

— У вас там живёт кто-то, — заявила она, тыча пальцем в мою дверь. — Я слышу шаги. Тяжёлые. Как будто слон. И ночью от вас свет идёт. Это ненормально.

— У меня просто лампа, — соврала я.

— У нормальных людей лампы не светятся ночами!

В итоге я пообещала провести ритуал очищения квартиры от «злых шумов», и Марта отстала. Тристан, слушавший этот разговор из-за двери, весь извёлся от желания расхохотаться. Когда соседка ушла, он всё-таки не выдержал — издал низкий, рокочущий звук, который я теперь уже точно идентифицировала как смех.

— Ты смеёшься, — сказала я, удивлённо поднимая бровь.

— Кажется, да. Это странное чувство.

— Привыкай. Это полезно для здоровья.

Он улыбнулся и в этот момент в дверь позвонили.

Я открыла. За дверью, на пороге моей убогой квартирки, стоял дядя Варрен.

Он почти не изменился за те два месяца, что мы не виделись. Тот же дорогой костюм — тёмно-серый, в тонкую полоску, сидящий идеально, как влитой. Холодный взгляд светлых, почти бесцветных глаз. Тонкие губы, сложенные в вежливую полуулыбку, которая никогда не поднималась до глаз. В руке он держал трость с серебряным набалдашником. Это была дань моде, а не необходимость. Он всем своим видом напоминал аристократа, по ошибке забредшего в трущобы.

Я стояла, держась за дверную ручку, и чувствовала, как внутри медленно разгорается холодная ярость.

— Здравствуй, Илона, — произнёс он, и его голос — мягкий, обволакивающий, с лёгкой хрипотцой — был таким же, как в моих детских кошмарах. — Ты не пригласишь дядю войти?

— Нет, — сказала я.

— Какая грубость. — Он улыбнулся шире, но глаза остались ледяными. — А я ведь шёл к тебе с предложением.

— Твои предложения меня не интересуют.

— Даже если они касаются твоего... каменного друга?

Я замерла. Он знал. Иначе зачем бы он вообще пришёл?

Из глубины квартиры послышались шаги — тяжёлые, размеренные, — и за моей спиной возник Тристан. Он был в человеческой форме, но крылья не стал прятать — они чуть развернулись, заполняя узкий коридор. Золотистые глаза смотрели на Варрена с таким выражением, будто перед ним был не человек, а таракан, которого ещё не решили, раздавить сейчас или подождать.

Варрен перевёл взгляд на Тристана. Его лицо на мгновение дрогнуло. От жадного, почти коллекционного интереса.

— Так это правда, — произнёс он, разглядывая горгулью. — Каменный страж ожил. А я-то думал, легенды врут. Значит, душа Элен и правда вернулась.

— Чего ты хочешь? — спросила я, не двигаясь с места.

— Для начала — войти. Разговор будет долгим, а у тебя, насколько я знаю, нет прихожей.

Я отступила на шаг, пропуская его в квартиру. Не потому, что хотела — просто поняла, что держать дверь открытой бессмысленно. Если Варрен хотел поговорить, он бы говорил хоть через замочную скважину.

Он вошёл, оглядел комнату с ленивым любопытством. Его взгляд скользнул по облупившимся обоям, продавленному дивану, стопке книг на полу, постаменту в углу, из которого выломался Тристан. Ни один мускул не дрогнул на его лице, но я знала: он наслаждается. Наслаждается тем, что дочь его сестры, наследница рода, живёт в такой дыре.

— Мило, — прокомментировал он. — Очень... уютно.

— Ближе к делу, — отрезала я.

Варрен опустился в моё единственное кресло — то самое, которое уцелело только потому, что Тристан на него не садился. Закинул ногу на ногу. Положил трость на колени.

— Я пришёл предложить сделку. Ты отдаёшь мне артефакт — вот этого каменного господина, — он кивнул на Тристана, — а я прощаю тебе все долги. И, возможно, даже верну часть наследства. Не поместье, конечно. Но кое-какие драгоценности твоей матери. Фамильные портреты. То, что тебе должно быть дорого как память.

Я расхохоталась. Это был тот самый смех, который так пугал клиентов, — резкий, лающий, полный яда.

— Ты хочешь, чтобы я отдала тебе Тристана? Как мебель?

— Он и есть вещь, Илона, — мягко сказал Варрен. — Искусно созданная, очень ценная, но вещь. Магический конструкт. Такие использовали для охраны поместий ещё триста лет назад. Он не человек и никогда им не будет.

Тристан молчал. Его лицо застыло, как настоящий камень, но я видела, как побелели костяшки его пальцев — он сжал кулаки так, что ногти-когти прорезали ладони.

— Он не вещь, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Он живой. У него есть душа. И он не продаётся.

— У всего есть цена.

— В твоём мире, не моем.

Варрен вздохнул, как вздыхают, объясняя очевидное несмышлёному ребёнку.

— Пойми, девочка. Этот конструкт опасен. Он связан с поместьем, магией рода и твоей силой. Если ты продолжишь таскать его за собой по городу, рано или поздно случится катастрофа. Ты даже не представляешь, на что он способен, когда выходит из-под контроля.

— Зато ты представляешь, — вмешался Тристан. Его голос прозвучал глухо, как далёкий гром.

Варрен перевёл взгляд на него. Что-то мелькнуло в его холодных глазах — не страх, а, скорее, профессиональный интерес. Как у змеелова, который увидел особенно крупную кобру.

— Твой род уже пытался меня контролировать, — сказал Тристан. — Триста лет назад. Не вышло.

— Мой род? — Варрен изогнул бровь. — О чём ты?

— О Моррене. В тебе ведь течет его кровь?

На лице Варрена не дрогнул ни один мускул, но что-то в его глазах изменилось — стало острее, холоднее. Он знал. Знал о Моррене, проклятии. Естественно, он знал намного больше, чем говорил. И намного больше, чем мы.

— Моррен был великим магом, — произнёс он медленно. — Не тебе, каменная кукла, судить о его поступках. И не тебе, — он снова повернулся