Жених В Наследство. Каменное сердце горгульи - Олли Эш

— Здесь, — Тристан остановился у старого колодца, заросшего плющом так густо, что каменная кладка едва угадывалась под зеленью. — Восточная стена сада.

Я огляделась. Мы стояли у границы родового поместья — там, где парк спускался к оврагу. Детьми мы с кузинами играли здесь в прятки, но колодец всегда обходили стороной. Он казался мне жутким — чёрная дыра в земле, из которой тянуло холодом даже в июльский зной. Теперь я понимала почему.

— Он ведёт прямо под дом? — спросила я.

— Под старую часовню. Оттуда — три поворота и выход в подвал восточного крыла. Варрен не знает об этом ходе. Я строил его ещё до... — он осёкся.

— До того, как окаменел, — закончила я. — Не бойся этого слова. Оно часть нашей истории.

Он посмотрел на меня странным взглядом — будто впервые увидел.

— Спасибо тебе, Илона.

Я не нашлась с ответом. Просто кивнула на колодец:

— Идём. Время не ждёт.

---

Спуск оказался труднее, чем я думала. Каменные скобы, вбитые в стенки колодца триста лет назад, крошились под ногами. Тристан спускался первым, его крылья шуршали в тесном пространстве, задевая замшелые камни. Он не зажигал огня — его глаза светились в темноте сами, слабым золотистым светом. Я ориентировалась на это свечение, на ощупь находя опору для ног.

На дне колодца мы оказались в узком каменном мешке без дверей. Я уже открыла рот, чтобы спросить, не ошибся ли Тристан, но он приложил ладонь к стене, провёл по ней, и часть кладки бесшумно подалась внутрь.

— Нажимная плита, — пояснил он. — Я же говорил, что строил это.

Мы вошли в подземный ход. Здесь было сухо и удивительно чисто — ни плесени, ни крыс. Воздух стоял неподвижный, как в склепе. Я зажгла магический светляк, и он поплыл над плечом, выхватывая из темноты грубо отёсанные каменные стены.

— Дикий камень, — тихо сказал Тристан, ведя ладонью по стене. — Его брали из карьера за рекой. Элен хотела, чтобы подземелье было частью сада, а не просто подвалом.

Его голос дрогнул. Я видела, как он сдерживается, чтобы не коснуться камня всей ладонью. Каменная память, о которой говорил Орсон, требовала контакта, но Тристан боялся того, что может увидеть.

— Ты не обязан, — сказала я. — Можно найти дорогу и по карте.

— Нет. Я должен.

Он остановился. Положил ладонь на стену — туда, где на серой поверхности темнело пятно, похожее на застарелый ожог.

И замер.

Я увидела, как его глаза вспыхнули — ярче, чем раньше, ярче, чем я вообще считала возможным. Золотистый свет разлился по зрачкам, потёк по скулам, заструился по каменным прожилкам на шее. Тристан застыл, прирос к стене, и я поняла: каменная память проснулась.

Впервые за всё время нашего знакомства в полную силу.

— Тристан? — я шагнула ближе.

Он не ответил. Его лицо исказилось.

Я не колебалась. Положила ладонь поверх его руки, туда, где камень холодил пальцы, и закрыла глаза.

Мир взорвался золотом.

---

Я увидела сад. Не тот, что я помнила с детства, этот был ухоженнее. Розы цвели так буйно, что их аромат делал воздух опьяняющим. На каменной скамье сидела молодая женщина в светлом платье — Элен. Я узнала её по дагерротипу из дневника. Она смеялась, запрокинув голову, а рядом стоял мужчина — высокий, темноволосый, с мягкой улыбкой. Алекс.

Видение дрогнуло. Я увидела другого мужчину — он стоял в тени старого дуба, и его глаза были холодны как лёд. Моррен. Губы шевелились, пальцы плели в воздухе заклинание. От рук тянулись тонкие, почти невидимые нити — к Алексу, его голове и сердцу.

Я видела, как Алекс дёрнулся, словно его ударили. Его глаза затянуло пеленой. Он перестал быть собой.

Элен не видела. Она смотрела на розы, на небо и бабочку, севшую ей на колено.

Алекс — вернее, то, что было внутри него — подошёл к ней. Наклонился. Поцеловал.

Я знала, что будет дальше. Тристан увидит это из-за живой изгороди. И сердце превратится в камень раньше, чем тело.

Но самым страшным был не поцелуй. А лицо Моррена — спокойное, удовлетворённое, почти скучающее. Он не наслаждался разрушением. Он просто делал своё дело.

Видение погасло.

Я открыла глаза. Тристан стоял, вцепившись в стену обеими руками, и его тело сотрясала дрожь — та самая, что предшествует трансформации. Каменные пластины проступили на плечах, на шее, поползли вверх к скулам.

— Это не Алекс, — выдавил он. — Я думал... триста лет я думал, что это...

Он осёкся. Я коснулась его плеча.

— Да, — подтвердила я. — Это Моррен. Наш с дядюшкой предок. Тот, от кого пошёл наш род. Видишь? — я указала на тени, ещё не до конца растаявшие на стене. — Сходство поразительное, но это не дядька.

Тристан смотрел на меня — и сквозь меня. Его золотые глаза метались, пытаясь совместить прошлое и настоящее.

— Поцелуй в саду... это был не Алекс. Это был Моррен. Он подчинил его.

— Да.

— И Элен не...

— Нет. Она не предавала тебя.

Тишина, наступившая за этими словами, была гуще, чем тьма подземелья.

А потом Тристан закричал.

Он оторвал руки от стены и ударил кулаком в камень — раз, другой, третий. Дикий гранит крошился под его костяшками, золотистый ихор брызгал в стороны, смешиваясь с каменной пылью. Я отшатнулась, но не от страха — от силы его горя.

— Триста лет! — его голос гремел под сводами, как колокол. — Триста лет я винил не тех! Я считал её предательницей! Стоял в саду и слышал, как она плачет, и думал: «Ты заслужила». А она...

Он рухнул на колени. Каменные пластины на его теле пошли трещинами — но не от удара. От горя.

Я не знала, что делать. В книгах по некромантии не пишут, как утешать горгулий. Никто не учил меня быть рядом с тем, чья боль длиной в три столетия.

Я просто подошла и опустилась на колени рядом с ним. Положила ладонь на его руку — ту самую, что всё ещё была покрыта золотистым ихором и каменной крошкой.

— Ты не виноват, — сказала я. — Ты видел то, что тебе показали. Моррен