Беспощадный целитель. Том 8 - Константин Александрович Зайцев

больше, чем даёт, а второй узнаёт об этом позже. Ваша сделана иначе. Вы могли закрыть её по букве, и она бы этого не заметила. Вы закрыли её так, что она получила больше, чем выторговала.

Он посмотрел мне в глаза.

— Такие долги я запоминаю отдельно.

Он сказал это и замолчал, и в комнате повисло то, о чём мы оба знали и о чём никто не собирался говорить вслух.

Мы уже заключали сделки. В этом самом кабинете я выложил ему на стол дневник Маркуса в переплёте из человеческой кожи и лакированный ящик с алтарными артефактами и не взял за это ни кредита. Он тогда сказал, что не хочет меня больше убивать, и это стоило дороже любых денег. Потом были имена из дневника, которые его люди снимали по одному, и человек, которого он приставил охранять сестру Дэмиона.

Между нами лежала цепочка одолжений, каждое из которых по отдельности не было сделкой, а вместе они были ею. И теперь я уезжал в Академию личным учеником Марка Вейла, и мы оба понимали, что это значит, и оба молчали, потому что предложить сейчас означало торопиться, а торопиться в таких делах — то же самое, что показать нужду.

Старик не торопился. И правильно делал.

Я тоже не стал.

— Долги мы посчитаем потом, — сказал я. — Сегодня я приехал не за этим.

— А за чем?

— За тем же, за чем вы меня позвали. Поговорить о ней.

Цао налил ещё, и это был знак, что беседа продолжается на другом уровне.

— Тогда говорите, — сказал он. — Что вы намерены с ней делать?

Вопрос был поставлен ровно так, как ставит человек, у которого один-единственный близкий человек на весь мир и который слишком стар, чтобы это скрывать.

— Свою часть договора она теперь исполняет в Академии, — сказал я. — По букве это означает, что она прикрывает мне спину. Так вот, господин Чен, по букве я эту часть с неё снимаю.

Цао поднял глаза.

— Снимаете?

— Не отменяю. Снимаю обязательность. — Я взял пиалу и грел о неё ладони, потому что руки после дуэли всё ещё держали в себе холод чужой смерти. — Если она захочет стоять у меня за спиной, я буду этому рад больше, чем чему угодно в столице. Если не захочет — договор считается закрытым тем, что было три дня назад. Я своё получил, она своё получила, и дальше каждый может жить как пожелает. Но если она будет рядом со мной добровольно, это будет другое.

— Почему?

— Потому что три дня назад она впервые в жизни сама решила, кем ей быть. — Я поставил пиалу. — И самое глупое, что я сейчас могу сделать, — это стать вторым в очереди тех, кто распоряжается её жизнью. Разница между женихом и кредитором меньше, чем кажется, если и тот и другой считают, что ты им должна.

— В бою вы будете ей приказывать.

— В бою буду. Бой — это работа, там приказ спасает жизни, и она это понимает лучше меня. — Я поставил пиалу. — А вне боя пусть делает что хочет, включая глупости. Особенно глупости. Она восемнадцать лет прожила без единой собственной ошибки, господин Чен, и это не достоинство, это дыра в биографии. Человек, которому не давали ошибаться, ломается на первой же настоящей ошибке, потому что у него нет опыта, как это переживают.

— Вы говорите как её дед.

— Я говорю как тот, кто немного понимает эту жизнь, — сказал я. — Ваша внучка ко мне не нанималась и в моей опеке не нуждается. Я нужен ей ровно до тех пор, пока могу научить чему-то, чего она не умеет. Когда это кончится, она пойдёт дальше, и я не собираюсь её удерживать.

Цао молчал долго. Потом коротко кивнул.

— Она вас не бросит, — сказал он.

— Знаю. Поэтому и не удерживаю.

Старик вдруг издал сухой короткий звук, и мне понадобилась секунда, чтобы понять, что второй генерал семьи Чен смеётся.

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо, юноша. Тогда о том, чего вы не знаете, а знать должны.

Он отставил чайник и заговорил ровно, без пауз, как отдают сводку.

— В столице моя внучка окажется без семейного щита. Здесь, в Блэкфене, за её спиной стоит боевое крыло, и любой, кто захочет объяснить ей, как надо было поступить с помолвкой, сначала объясняет это Ляну. В Вэйхолле у нас есть дом и есть люди, но там мы гости. Там сидят те, кому мы неинтересны ровно до тех пор, пока не начинаем мешать.

— Эшберны не забудут.

— Эшберны — половина беды. — Цао посмотрел мне в глаза. — Эдмунд Эшберн проиграл девушке публично, по правилам, и с этим ему жить. Такие мальчики мстят мелко и сразу, это переживаемо. Меня беспокоит его отец. Дом Эшбернов потратил на этот брак четыре года и вложил в него больше, чем деньги. Они вкладывали в него репутацию, и репутацию им сожгли за восемь минут при полутора тысячах свидетелей.

— Что они могут?

— Не тронут её. — Он сказал это без сомнения. — Тронуть Чен в Вэйхолле после публичного поединка означает признать, что кодекс им не писан, а этого старые дома себе не позволяют. Они сделают иначе. Они будут годами закрывать перед ней двери. Академия, гильдии, разломные лицензии, места в отрядах. Везде, где решает не сила, а подпись. Моя внучка сильная, юноша, и она будет биться в эти двери и не поймёт, почему они не открываются.

Вот это была настоящая проблема, и старик выложил её на стол ровно так, как выкладывают то, что не могут решить сами.

Против меча Чены выставили бы Ляна. Против подписей у них не было ничего.

— Вы говорите мне это, — сказал я, — потому что личный ученик ректора Академии открывает двери там, где решает подпись.

— Я говорю вам это, — сказал Цао Чен, — потому что вы поедете туда через несколько дней и потому что вы уже показали, что умеете считать людей, а не только выгоду. — Он помолчал. — Просить я не буду. У вас своих бед больше, чем вы рассказали в машине, и я не настолько выжил из ума, чтобы вешать на союзника чужой груз без спроса.

— Спросите.

Старик