Беспощадный целитель. Том 8 - Константин Александрович Зайцев

нельзя размахнуться, где противник ближе локтя и где выживает тот, у кого твёрже кости. В этой школе не было стоек, которые красиво смотрятся на смотре. В ней было лишь девять точек, которыми били, и каждая из них должна быть отточена до совершенства.

Локоть на развороте. Ещё локоть, обратным ходом, снизу. Колено в шаге вперёд, будто ломаешь чужую опору. Захват воображаемого затылка — и колено в это же место, дважды, коротко, без замаха.

Ритм я взял медленный. Быстро эту работу делают на публику, а по-настоящему в ней важно не то, как быстро ты дошёл, а то, входит ли твой вес в цель целиком.

Я не услышал, как он вошёл. Это само по себе стоило бы отметить: слух у меня поставлен так, что я просыпаюсь от шагов на этаже ниже. Но я работал, дыхание шло тяжёлое, и старик просто оказался у стены — стоял и смотрел, привалившись плечом к столбу, в том же тёмном халате, и по лицу его невозможно было сказать, минуту он там стоит или четверть часа.

Я остановился и выпрямился.

— Доброе утро, господин Чен.

— Не останавливайтесь из-за меня. — Цао не двинулся. — Покажите ещё раз. Последнее.

Я показал. Локоть с разворота, шаг, колено.

— Ещё раз. Медленно.

Показал медленно.

Старик молчал долго. Потом оттолкнулся от столба и подошёл, и я увидел то, чего не видел вчера за столом: он двигался не как человек, чья жизнь близится к закату. Он двигался как вода в трубе — ровно, без потери давления, ставя стопу целиком и не перекатываясь.

— Ты бьёшь всей сутью себя, — сказал он. — Не кулаком. Кулаком бьют те, кому нужно, чтобы противник упал. Сутью бьют те, кому нужно, чтобы он не встал.

— Есть такое.

— В этом графстве так не учат. — Он посмотрел мне в лицо. — Составите мне компанию, юноша? Я стар и ленив, но утро есть утро, а спарринг-партнёров моего уровня в этом доме нет уже давно, с тех пор как Лян закончил ученичество. Эйра как бы подготовлена ни была, всё ещё слишком слаба.

Отказаться было нельзя, да я и не хотел.

— Составлю, но, к сожалению, я тоже недостаточно хорош, чтобы составить конкуренцию хотя бы Ляну, не говоря о вас.

Старик лишь улыбнулся и, шагнув вперёд, сбросил халат, оставшись в свободных штанах.

Я видел много татуированных тел, и зачастую это были тела тех, чьи татуировки рассказывают их жизнь. Глядя на то, что было изображено на теле у старика, я видел Ляна, но суть их была другой. Тату Ляна говорили всем: я принесу вам смерть, если вы встанете на моём пути.

Тату старика молчали, и это молчание было куда опаснее голоса.

На его мускулистой спине сидел монах в водопаде. Вода падала на плечи и голову, но не смачивала — обрывалась на коже и уходила паром, а пар тянулся вверх, к вискам фигуры, свиваясь в кольца тумана. Работа была старая, выцветшая по краям, и от этого казалось, что монах сидит под этой водой не шестьдесят лет, а всегда.

На шее и затылке — три закрытых глаза в треугольнике. Спящие. Я скользнул взглядом мимо, и на границе зрения веки у них приоткрылись, а когда я посмотрел прямо, глаза снова спали. Мастер, который это делал, был настоящим гением.

Грудь занимал круг жизни и смерти, и на светлой половине лежала свернувшаяся змея, а на тёмной стоял журавль. В центре, на границе света и тьмы, был иероглиф. Мне не нужно было знать цинланский, чтобы понять, что это знак «тишины», написанный так, будто его выложили инеем на стекле, и он вот-вот растает.

Руки были покрыты зарослями молодого бамбука. Между узлами стволы прихвачены изморозью, а на запястьях лёд треснул, и его словно отрубили. Кисти старика, как и у внука, были чисты от рисунков.

По рёбрам не было имён, но по ним шла рябь на воде, и в этой ряби угадывались лица, но угадывались нечестно, как угадываются в облаках. И сколько бы это ни было красиво, суть была той же, что и у Ляна.

На животе лежал могучий тигр. Лежал на льдине, а подо льдиной был омут, и в омуте отражалась луна.

На ключицах были изображены ветки чайного куста, листья которого были завёрнуты в прозрачные ледяные капли, а вместо бутонов стояли маленькие зеркала.

Клянусь Небом, этот старик расписан, словно один из монахов меча. Я знавал одного из таких стариков, и умер он в своей постели, чего в его ремесле не случается почти никогда.

Разница между дедом и внуком лежала прямо здесь, на коже, и была разницей всей их породы. Лян носил на себе то, что могла прочитать эта империя. Цао же носил на себе то, чему имя — традиция.

— Красиво, — сказал я, потому что промолчать было бы невежливо, а восхищаться вслух — глупо.

— Долго, — поправил старик. — Семьдесят лет. Последнюю делали в позапрошлом году, руки уже плохо держат иглу у мастера, который меня начинал, но даже полуслепой он закончил узор. — Он поднял ладони. — Начнём с рук, юноша. Драться сразу мне в моём возрасте скучно.

Он выставил обе руки вперёд, согнув в локтях, и я понял, чего он хочет.

Работа на касании. Игра, в которой двое стоят вплотную, руки соприкасаются предплечьями, и всё решает не сила и не скорость, а то, кто первым почувствует, куда пошёл вес другого. В моём мире её называли слушающими руками. Мастера этой игры выигрывали бой до того, как он начинался, потому что кожа быстрее глаз.

Я приложил свои предплечья к его.

Кожа у него была сухая и прохладная, а под кожей — стальные мышцы.

— Толкайте, — сказал Цао.

Я толкнул. Не сильно, на треть.

Моя рука ушла в пустоту.

Он не отбил и не отвёл. Он просто перестал быть там, куда шёл мой вес, а его собственная ладонь оказалась у меня на груди, легла плоско, без удара, и я почувствовал, как через эту ладонь в меня входит его вес, весь, целиком, от стопы через колено, бедро, поясницу и плечо.

Пол ушёл. Я сел на копчик, крепко, и зал ответил гулом.

— Опять, — сказал старик.

Второй заход я строил иначе. Не толкал — ждал, и, когда он двинулся первым, попробовал разорвать дистанцию, чтобы перевести всё в свою