Беспощадный целитель. Том 8 - Константин Александрович Зайцев

Я начал.

Первую перемычку взял снизу, с наружного края, где рубец тоньше всего. Собрал энергию в тонкую иглу, поставил остриё точно в стык живого и мёртвого и стал вести — не пробивая, а протачивая, потому что рубцовую ткань нельзя рвать, её надо размягчить и уговорить пропустить сквозь себя.

Алиса выгнулась от боли уже через три секунды.

Но не закричала. Втянула воздух сквозь зубы, длинно, и вцепилась пальцами в деревянный пол так, что её ногти начали скрести дерево.

— Дыши, — сказал я. — Не держи. На выдохе легче.

Она задышала. Часто, мелко, как дышат в схватках, и из-под сомкнутых век у неё пошли слёзы — сразу с обеих сторон, быстрые, крупные, и я знал, что это не от жалости к себе. Это железа отвечает на раздражение так, как ей положено отвечать.

Первую перемычку я прошёл за четыре минуты.

— Одна из трёх, — сказал я. — Слово не сказано?

— Не сказано, — выдавила она.

Вторая спайка была куда хуже. Она сидела ближе к центру, там, где рубец плотнее и где под ним лежит то, что не любит вмешательства вообще. Я вёл иглу медленнее, по волосу, останавливаясь каждые несколько секунд, чтобы дать тканям осесть.

На седьмой минуте у неё пошла дрожь по всему телу — та мелкая, частая дрожь, которая означает, что человек уже не терпит, а работает на одном упрямстве.

Я мог остановиться. Прикинул: остановка стоит нам двух дней и одного лишнего сеанса, зато она отдышится.

Я не остановился, потому что она не сказала слова.

Это была её работа, и отбирать её у неё я не имел права. Ровно то же самое я объяснял вчера дедушке Цао про Эйру, только вчера речь шла о поединке, а сегодня о четверти часа под руками беспощадного целителя, и разницы между ними не было никакой.

Вторая перемычка пошла на двенадцатой минуте, и Алиса была ещё в сознании, недаром говорят, что женщины лучше терпят долгую боль.

— Две, — сказал я. — Половина позади. Хочешь минуту?

— Не хочу. — Голос у неё сел до сипа. — Не хочу два раза начинать.

Умница.

Третья была самой тонкой и самой неприятной, потому что лежала прямо на месте старого разреза, там, где по ней когда-то прошло костяное лезвие. Я работал восемь минут и всё это время слушал не только ткани, но и её: как идёт пульс, как держится дыхание, не поплыло ли сознание.

Она не поплыла.

На последней минуте я почувствовал, как игла прошла насквозь и два конца канала нашли друг друга — коротко, с той характерной отдачей, которую целитель ни с чем не спутает.

Я убрал руки.

— Всё. Кончено. Лежи и не открывай глаза минут пять.

Алиса лежала и судорожно дышала. Слёзы у неё шли уже сами, без её участия, стекали в волосы у висков, и рубашка на груди была мокрая от ключиц до рёбер.

Я принёс полотенце, смочил, отжал и положил ей на лоб.

— Больно? — спросил я.

— Уже нет. — Она помолчала. — Печёт. Как будто в лицо бросили горсть углей.

— Так и должно. К вечеру пройдёт основная боль, но погано будет ещё несколько дней.

Я сел рядом на пол, привалившись спиной к стене, и позволил себе одну минуту ничего не делать. Работа была хорошая. За последние две недели это была первая работа, за которую мне ни перед кем не пришлось бы отчитываться, и оттого приятная вдвойне.

Через пять минут она открыла глаза.

Я знал, что увижу, поэтому просто сидел и ждал, когда она заметит сама.

Алиса медленно повернула голову. Посмотрела на окно. На потолок. Потом на меня, и зрачки её остановились не в районе плеча, как вчера, а точно на лице.

— Мертвец, — сказала она осторожно. — У тебя нос.

— Есть такое.

— Нет, ты не понял. Я вижу, что у тебя нос. И вот тут тёмное. — Она подняла руку и провела пальцем по воздуху там, где у меня были брови. — Ты хмуришься.

— Не хмурюсь. У меня лицо такое.

— Хмуришься, — сказала Алиса убеждённо и вдруг засмеялась, хрипло, со всхлипом на конце, потому что горло у неё было сорвано.

Лица она по-прежнему не различала. То, что она получила, укладывалось в простую формулу: раньше человек был пятном, теперь у пятна появились крупные части. Прочитать что-нибудь она не сможет ещё долго, а может, и никогда, но скорее всего сможет. Хотя кому я вру? Я молю Небо, чтобы её зрение восстановилось.

Говорить ей это сейчас я не собирался. Скажу через неделю, когда она сама упрётся в предел и придёт с вопросом. Хороший лекарь не отбирает у пациента радость раньше времени; плохой отбирает её сразу, чтобы потом никто не сказал, что он обнадёжил. Я же лучший из лучших и уверен, что Небо ответит мне на мои молитвы. Даром, что ли, я отдал свою жизнь, чтобы избавить мой старый мир от Владыки Металла. В моём сознании раздался смешок, и в этот раз я с ним был согласен. Избавил один мир и притащил его в другой.

Она полежала ещё, глядя в потолок и, кажется, изучая балку, а потом повернула голову вбок и замерла.

Я проследил направление.

Манекен стоял у окна, на свету, и с того места, где она лежала, серое лицо на верхушке столба было видно лучше всего остального в комнате.

Алиса смотрела на него долго.

— Я его вижу, — сказала она.

Голос изменился. Я услышал это раньше, чем понял смысл: из него ушёл весь сегодняшний хрип, вся усталость и всё детское, и осталось что-то ровное и очень взрослое.

— Знаешь, Алекс, я его постоянно била и ни разу не видела. — Она села на полу и не отводила глаз от манекена. — Ты тогда сказал: представь, что это человек, которого ты хочешь ударить. Чтобы точки лучше запоминались. А я не представляла. Мне и представлять было не надо.

Вот оно. Вечность назад я вылепил ей это лицо и сказал ровно то, что говорят в таких случаях: ненависть — топливо, опасное топливо, но если направить его в нужное русло, ты станешь очень опасной.

Я тогда знал, что делаю. Я растил себе оружие.

Не из злого умысла — из