Беспощадный целитель. Том 8 - Константин Александрович Зайцев

привычки. В моём мире так поступали со всеми одарёнными детьми, у которых нашлась настоящая обида: обиду находили, чистили, затачивали и вставляли в рукоять. Из таких получались лучшие исполнители, потому что человек с личным счётом не устаёт и не торгуется.

Я взял наивную девочку, дал ей лицо врага и научил бить по точкам. Она лупила это лицо и не видела его.

Сегодня она его увидела и пришла ко мне со счётом.

Всё правильно. Ровно то, к чему я её вёл, только пришло на два года раньше, чем я планировал, и попало на тот единственный день, когда я почему-то не хочу получить нужный результат.

— Расскажешь? — сказал я, и она рассказала.

Отец её держал две мастерские: одну на Литейной, вторую у промзоны. Не богатство, но крепкое дело на четырнадцать человек, доставшееся ему от собственного отца. Мать вела бумаги. Бабушка жила с ними и, по словам Алисы, была единственным человеком в семье, который умел её по-настоящему понимать.

Потом появился этот.

Он не отнимал мастерские. Он их выкупил, честно, по договору, с подписями и печатями, и в договоре была одна строчка мелким шрифтом, которую отец Алисы прочитал, но не понял, потому что он мастер, а не юрист. Через полгода оказалось, что по этой строчке он должен ещё, и должен столько, что дом уходил тоже.

Дом они отбили. Бабушка продала всё, что у неё было, включая обручальное кольцо мужа.

— Она мне это кольцо обещала, — сказала Алиса ровно. — Я его в руках держала. Тяжёлое такое, с царапиной.

Бабушка умерла через четырнадцать месяцев.

Не от голода или горя, а от старого сердца, которое к тому времени лечили не тем, чем нужно, потому что на то, чем нужно, денег больше не было.

— Мне было двенадцать, — сказала Алиса. — Мама тогда сказала, что бабушка просто старенькая. А я уже видела. Не так, как сейчас, а по-своему. И я видела, что она гаснет не потому, что старенькая.

Она наконец повернулась ко мне.

— Он живёт в столице, Мертвец. У него шикарный дом за рекой в премиальном квартале и четыре дорогих машины, я узнавала. Он таких, как мой папа, к тому году переехал восемь человек. Понимаешь? Восемь судеб и их семей, но куда важнее, что он убил одну старушку с больным сердцем. Я его ненавижу…

Я слушал и не перебивал.

— Я хочу ему отомстить, — сказала Алиса. — Не сейчас. Я знаю, что сейчас я никто и ничего не могу. Но я восстановлюсь, и я стану сильной, и я его найду.

И, помолчав:

— Ты же научишь меня мстить?

Она смотрела мне в лицо — новыми глазами, которые видели только пятна, — и ждала ответа, и я в эту секунду очень отчётливо понял, что от того, что я сейчас скажу, зависит, каким человеком она станет к тридцати.

Соврать было легко. Сказать «научу» — ещё легче, и это был бы честный ответ, потому что я уже начал её учить в самом начале и ни разу об этом не пожалел.

Тот, кто говорит «научу», покупает себе преданность на десять лет вперёд и получает в свою свиту хорошего мстительного человека. Я знаю эту породу изнутри. Я сам такой человек, и я знаю, во что он обходится тем, кто его создал.

Только вот создали меня без спроса. Точнее, я сам себя создал, ведь за моей спиной была не только мёртвая бабушка, а незахороненные останки старика-шамана и всей моей деревни. В моём мире месть — это не право, это священная обязанность, и я исполнил её.

Меня никто не спрашивал, хочу ли я, потому что спросить было некому, и то, чем я стал, было единственным способом не сдохнуть. У неё выбор есть. У неё есть отец с мастерской, мать с бумагами, дом с включённым светом и человек напротив, который умеет задавать правильные вопросы.

Было бы свинством не задать их.

— Отвечу, — сказал я. — Но сначала ты ответишь мне на три вопроса, и отвечать будешь честно, иначе весь разговор бессмысленный.

— Спрашивай.

— Первый. Чего ты хочешь: чтобы он был мёртвый или чтобы он знал, за что?

Алиса открыла рот и тут же закрыла. Она явно ожидала другого вопроса.

Просидела молча секунд десять и наконец начала говорить:

— Чтобы знал. Мёртвый… это ему хорошо. Мёртвому ничего.

— Хорошо. Второй. Если бы завтра тебе принесли всё, что он забрал — обе мастерские, деньги, дом, кольцо, всё, кроме бабушки, потому что бабушку никто не принесёт, — ты бы отказалась от мести?

Она думала дольше.

— Нет, — сказала Алиса. — Не отказалась бы. Потому что дело не в деньгах, Мертвец. Он же не просто взял. Он посмотрел на моего папу и решил, что папу можно. Понимаешь? Он решил, что с нами так можно. И бабушку мне никто не вернёт.

Умница. Я почти улыбнулся, потому что второй вопрос я задавал всем своим ученикам, вот только правильно на него отвечал лишь один из шести.

— Третий, — сказал я. — Самый важный, и по нему я буду решать. Что ты будешь делать на следующий день после того, как всё кончится?

Алиса моргнула.

— В смысле?

— В прямом. Вот он всё знает и всё потерял, и ты стоишь над ним, и с этой минуты у тебя больше нет цели, потому что она лежит перед тобой. — Я смотрел ей в лицо. — Что ты будешь делать утром?

Она молчала долго. Гораздо дольше, чем на первые два вместе.

— Не знаю, — сказала она честно. — Я так далеко не думала.

— Вот. — Я подался вперёд. — И это единственное, что меня в тебе беспокоит. Не то, что ты его ненавидишь, ненавидь на здоровье, он заслужил. А то, что ты собираешься построить себя вокруг него.

— Я не…

— Собираешься, — сказал я. — Ты сейчас сказала: я восстановлюсь, стану сильной и найду его. Ты поставила его в конец своего пути, Алиса. Он теперь твоя вершина. Всё, что ты будешь делать пять лет, ты будешь мерить им, и когда ты его достанешь, окажется, что ты выстроила себя под форму человека, которого ненавидишь.

Она сидела очень прямо и очень тихо.

— И вот что тогда бывает, — сказал я. — Ты дойдёшь. Ты его