Золотая легенда. Жития святых - Иаков Ворагинский

совершенной нищете, часто приготовляя пищу из листьев берез. Слуга Божий отказывал себе во сне, потребном для человеческого существования, и часто говаривал, что время, потраченное на сон, есть время потерянное, справедливо сравнивая сон со смертью. Как спящие выглядят для других мертвыми, так и мертвые выглядят спящими для Бога. Когда Бернард слышал, как какой-нибудь монах храпит или же раскинулся в какой-либо непристойной позе, он с трудом переносил это и указывал, что такой монах спит, как животное.

Бернард не находил удовольствия в еде, и только страх совсем ослабеть вынуждал его принимать пищу, но делал он это так, будто трапеза была пыткой. Он взял себе за правило после еды думать о том, как много он съел, и если ему казалось, что съел он хоть немного больше положенного, он не оставлял себя безнаказанным. Он так мастерски научился пресекать обжорство, что даже потерял способность различать вкусы. Если перед ним, например, ошибочно ставили масло и он выпивал его, то не понимал, что выпил, пока не удивлялся, почему у него масляные губы. Однажды ему подали по ошибке свежую кровь, и известно, что он стал употреблять ее день за днем вместо масла. Он привык говорить, что различает единственный вкус — воды, ибо она охлаждала ему рот и горло.

Он признавался, что все известное ему о Писании он постиг во время размышлений в лесах и полях, и порой говорил, что нет у него учителей среди товарищей, за исключением дубов и берез. Наконец он признал, что во время его молитв и размышлений все Писание явилось ему широко распахнутым и уже объясненным. Он сам говорил, что во время службы Песни песней в самый момент сотворения молитвы он пытался удержать в памяти некоторые мысли, подсказанные ему Святым Духом, чтобы можно было использовать их в другой раз — не потому, что он не верил новому воодушевлению от Святого Духа, но потому, что боялся слишком поверить себе. Но затем ему был голос, сказавший: «Пока ты цепляешься за одну мысль, ты не получаешь другую».

Что же касается одежд, то ему всегда нравилась нищета, но его никогда не привлекала неряшливость. Последнюю он считал признаком беспечности ума, или завышенной самооценки, или просто желания привлечь внимание других. Он часто повторял народную мудрость, всегда бывшую у него на сердце: «Удивительно, когда кто-то делает то, что не делает никто». Многие годы он носил власяницу, но делал это лишь до тех пор, пока никто не знал про это. Когда же тайна его была раскрыта, он снял власяницу и оделся как все. Бернард никогда не смеялся. Порой казалось, что он скорее заставляет себя смеяться, чем подавляет смех, скорее шпорит его, чем нежит.

Он часто говорил, что человеку необходимы три рода спокойствия: один — дабы переносить оскорбления, другой — дабы переносить порчу своего имущества, и третий — дабы не роптать на телесные страдания. И он неоднократно подтверждал, что обладает всеми тремя. Однажды он написал письмо с дружескими увещеваниями одному епископу, но тот, крайне упрямый, ответил ему едким письмом, начинавшимся словами: «Желаю тебе доброго здравия, но не духа богохульства!», словно Бернард писал ему в таком духе. Бернард ответил: «Я не верю, что имел дух богохульства, и знаю, что не хотел говорить невежливо, особенно с пастырем моего народа».

Однажды один аббат прислал Бернарду шестьсот серебряных марок на постройку монастыря, но по пути деньги эти были похищены разбойниками. Услышав об этом, Бернард сказал только одно:

— Да будет благословен Господь, облегчивший нас от сей ноши! Что же касается похитителей денег, пусть они будут наказаны не столь строго, ибо к постыдному этому делу сподвигла их лишь людская жадность, да и то потому, что соблазнились слишком большими деньгами.

А вот и третий пример. Один каноник регулярно приходил к Бернарду и настоятельно просил взять его к себе монахом. Святой не соглашался и заставлял его снова вернуться в храм.

— Ну, хорошо, тогда почему в ваших книгах вы столь усиленно советуете добиваться совершенства, а на деле не предоставляете этой возможности тому, кто заслужил ее? — спросил каноник. — Если бы у меня в руках сейчас были ваши книги, я порвал бы их в клочки!

Бернард ответил:

— Ни в одной из моих книг ты не мог прочесть, что невозможно быть совершенным в собственном храме. То, о чем я говорю в своих книгах, — это исправление морали, а не смена места!

Разгневанный каноник бросился на него и ударил в лицо так сильно, что образовались кровоподтек и опухоль. Люди, бывшие рядом, тут же схватили оскорбителя, замахнувшегося на святого, но слуга Божий остановил их, взывая ради Христа не трогать его и не причинять ему вреда.

Тем, кто хотел стать послушником, Бернард всегда говорил:

— Если то, чего вы стремитесь добиться, существует в вас, оставьте тела, принесенные из мира, снаружи. Внутри разрешен только дух, а плоть не имеет никакой ценности.

Его отец, оставшийся в доме один, прожив за долгие годы добрую жизнь, в конце концов тоже пришел в монастырь и там мирно скончался. Сестра его, выйдя замуж, продолжала жить в миру посреди богатств и наслаждений в духовной опасности. Но однажды в сопровождении целой свиты и прочих роскошных атрибутов власти она пришла в монастырь навестить братьев. Бернард, избегавший ее, словно сетей, раскинутых дьяволом для ловли душ, не согласился к ней выйти. Увидев, что ни один из братьев не вышел ей навстречу, за исключением одного, служившего в обители привратником и назвавшего ее разряженной навозной кучей, она разрыдалась.

— Что же! Пусть я грешница! Но не за таких ли, как я, умер Христос?! — плакала она. — Я знаю, что я грешница, и я ищу совета и беседы с теми, кто добродетелен. И если братья мои презирают мою плоть, то пусть слуга Божий не отвергнет мою душу! Пусть он выйдет, пусть прикажет, и я сделаю все, что он прикажет!

Услышав это ее обещание, Бернард с братьями вышли к ней, и, поскольку нельзя было отделить ее от мужа, он запретил ей все мирские развлечения и напомнил о матери как об образце для подражания. С этими словами он отпустил ее. Она вернулась домой и сразу же изменила свой образ жизни, умудрившись в миру вести жизнь анахорета, отойдя полностью от всего мирского. Наконец путем долгих молитв она добилась согласия мужа и, соответствующим образом приготовленная епископом, ушла в монастырь.

Настало время, когда слуга Божий заболел столь сильно, что, казалось, скоро испустит свой