Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен - Наталия Петровна Таньшина

минут ставили новые горчичники к ступням, и одновременно каждые две минуты кофейной ложечкой давали освежающее и питательное питье. На следующее утро тело бедного малютки представляло собой одну сплошную рану, но лихорадка спала, и Овити произнес столь сладостные для слуха матери слова: «Он спасен!»

Выздоровление было долгим. К тому дню, когда врач предписал свежий воздух и физические упражнения, погода стала уже так плоха, что я не могла вывести маленького больного на улицу. Тогда мне пришло в голову испросить карточку художника, чтобы водить его в музей. Это было словно предчувствие будущего вкуса Эймара к искусству. Через госпожу де Дюрас я получила разрешение водить его туда с нянькой каждый день. Там он мог бегать в свое удовольствие. Через полтора месяца, когда погода улучшилась настолько, чтобы можно было без опасений гулять в Тюильри, мой сын жалел о расставании с музеем и картинами, сюжеты и авторов которых он уже знал. Я не сомневаюсь, что те долгие часы, проведенные в музее, много способствовали развитию в Эймаре склонности к искусствам и дали ему первое художественное воспитание.

III

В ту зиму, когда здоровье моего сына больше не внушало никакого беспокойства, я стала много выезжать в свет. Я старалась собирать известия, слухи, часто даже сплетни, чтобы изложить их в письмах, которые я регулярно писала господину де Ла Тур дю Пену и дважды в неделю отправляла с курьерами министерства иностранных дел. Поскольку я жила совсем рядом с министерством, я запечатывала свои письма только тогда, когда господин Рейнхардт, который занимался этой частью отправки почты, присылал ко мне за ними посыльного. Если бы та корреспонденция не была потом сожжена, как я скажу ниже, она бы помогла сделать эти мемуары более пикантными и интересными. Теперь, когда столько дней пролетело над моей головой, и пришла уже старость, и память моя более или менее повредилась, я чувствую, что многие факты и подробности ускользают от меня.

Как проходило мое время после реставрации монархии? Я отправлялась сначала в Тюильри, когда король принимал дам, — это было примерно раз или два в неделю. В качестве прежней придворной дамы королевы я была там принята. Это означало, что вместо того, чтобы смешиваться с толпой женщин, толкавшихся в первой гостиной, так называемой гостиной Дианы, в ожидании, пока король прокатится — ходить он не мог — по тронному залу, я сразу занимала место на расставленных в зале диванчиках вместе с другими дамами, пользовавшимися такой же привилегией. Там были и многие мужчины, которые тоже имели туда доступ, и мы, удобно устроившись, беседовали до момента, пока сакраментальное слово «Король!» не заставляло нас подняться на ноги и принять более или менее приличную и почтительную позу. Затем мы одна за другой проходили мимо королевского кресла. Король всегда находил что-нибудь смешное или любезное сказать мне. Так, в день святого Людовика в галерее Дианы было торжественное застолье. Вдоль большей части галереи была устроена загородка и оставлен проход для всех тех, кто желал увидеть подковообразный стол, за которым сидело королевское семейство. Король один занимал торец стола, сидя лицом к любопытствующим. По одной из боковых сторон помещались герцог Ангулемский и его жена, а напротив них герцог Беррийский и, может быть, еще герцог Орлеанский, но что касается последнего, я утверждать не берусь. Позади короля стояли высшие придворные, а дальше на ступеньках женщины. В тот день я предпочла остаться в народе, чтобы пройти вдоль загородки с моими дочерьми. Король заметил меня в проходящей толпе и крикнул мне: «Это как в Амьене!» Это вызвало ко мне большое почтение среди доброго народа.

Герцог Беррийский дал в ту же зиму два бала, куда была приглашена вся бонапартистская знать: герцогини де Ровиго и де Бассано и пр. Они не танцевали и, по виду, пребывали в самом скверном настроении, несмотря на все авансы и заботы принца и его адъютантов. Мы с госпожой де Дюрас привозили на эти балы Альбертину де Сталь. Мы ее совершенно преобразили после того, как добились от ее матери, которая сама, несмотря на свои пятьдесят лет, по-прежнему одевалась, как канатная плясунья, разрешения одеть ее по нашему вкусу. Это удалось нам не без труда, поскольку пришлось переделывать все, что она носила, вплоть до сорочки. Все нашли ее так переменившейся к лучшему, что с этого дня она забросила свои прежние привычки к английским туалетам. Герцог де Брольи был в нее очень влюблен, и, если я не ошибаюсь, как раз на одном из этих балов он и решился просить ее руки у ее матери.

Поскольку я упомянула о госпоже де Сталь, здесь следует сказать, что я возобновила свое давнее знакомство с нею, когда она вернулась в Париж вскоре после Реставрации. Я уже виделась с нею прежде, в 1800 году, когда приехала из Англии, незадолго до того времени, когда Наполеон заставил ее покинуть Париж, и потом в разные другие моменты. 18 фрюк-тидора она проявила себя большой революционеркой, увлекаемая своей более чем близкой связью с Бенжаменом Констаном. Ее последнее преображение совершилось в Англии, откуда она вернулась роялисткой. Она с остроумием и любезностью принимала у себя знаменитостей из всех стран Европы, которых было немало в Париже зимой 1814–1815 годов.

Я была у нее в салоне в тот день, когда в Париж прибыл герцог Веллингтон. Там собралось еще сто человек, которым всем было любопытно увидеть этого уже ставшего знаменитым персонажа. Мое знакомство с герцогом относилось ко временам моего детства. Разница в возрасте между нами была невелика, а его мать леди Морнингтон была очень близка с моей бабкой госпожой де Рот. Мы провели немало вечеров вместе: юный Артур Веллингтон, его сестра леди Анна и я. Позже я встречалась с леди Анной в Англии, в Хэмптон-Корте, когда я приезжала туда повидать старого штатгальтера принца Оранского. Герцог признал меня как старинную подругу. Должно быть, и ему в этом салоне, где на него было устремлено столько взоров, было приятно найти кого-то, кто мог бы ему отвечать, если бы он о чем-то спросил.

Среди присутствующих находился человек, сгоравший от желания завязать разговор с героем дня. Это был господин де Прадт, уже упоминавшийся архиепископ Малинский. Госпожа де Сталь подвела их друг к другу. Господин де Прадт, убедившись, что герцог прекрасно говорит по-французски, начал ему объяснять дела Европы и Франции. Полчаса он проговорил без остановки. Что до герцога, то он едва мог вставить несколько восклицаний,