Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен - Наталия Петровна Таньшина

Юмбер приехал в Париж к господину де Талейрану как раз тогда, когда тот принимал у себя в гостях императора Александра{188}. Он провел ночь на скамеечке, которую ему указал господин де Талейран, велев никуда оттуда не уходить, чтобы быть под рукой, когда он сочтет нужным отправить его обратно в Амьен. В 6 часов утра господин де Талейран похлопал его по плечу. Юмбер увидел, что тот причесан и одет в парадное платье. «Езжайте, — сказал он ему, — с белой кокардой и кричите „Да здравствует король!"».

Юмбер был не вполне уверен, что проснулся. Тем не менее он встряхнулся, пустился в путь и приехал в Амьен, куда уже добрались новости о происходящих событиях, и господин де Ла Тур дю Пен не знал, что делать — признавать ли их или опровергать. Но общество не замедлило высказать свое мнение. Реквизиции, набор в почетную гвардию и прочее вывели из терпения все классы. Страх перед иностранными державами доводил беспокойство до предела. В один момент, словно электрическим ударом, крики «Да здравствует король!» раздались из всех уст. Горожане бросились на двор префектуры, чтобы получить белые кокарды, которыми Юмбер, уезжая из Парижа, набил все ящики своей коляски. Запас кокард вскоре был исчерпан. Я, однако, придержала достаточное количество для офицеров, которые во главе со своим храбрым майором Ле Тер-мелье явились получить их из моих рук. Их физиономии, впрочем, не свидетельствовали об искренности этого шага, который совершался скрепя сердце. Только один из них, пожилой, с седыми усами, тихо сказал мне: «Я с радостью надеваю снова эту кокарду». Те, кто помоложе, были мрачны и печальны. Им казалось, что слава от них ускользает.

Днем, когда распространился слух о приезде Людовика XVIII, перед нами — господином де Ла Тур дю Пеном и мной — начали заискивать. Через несколько дней, когда стало известно, что префект поедет в Булонь встречать короля, что Его Величество остановится в Амьене и будет ночевать в префектуре, многие люди приходили ко мне и приносили всевозможные вещи для украшения дома: часы, вазы, картины, цветы, апельсиновые деревья в кадках.

Господин де Дюрас, который должен был заступить на годичное дежурство, проехал через город, чтобы встречать короля в Булони. Столько произошло всяких потрясений, но он сохранил все прежние предубеждения, всю ненависть, всю мелочность, все обиды прежних времен, словно и не было никакой революции, и наверняка часто повторял про себя слова, которые мы слыхали от него в его молодые годы, хотя он это потом и отрицал: «Сброд должен потеть!»

Господин де Пуа также отправился в Булонь, но остановился в Амьене, очень обеспокоенный тем, как примет его король, поскольку его сын Жюст де Ноайль был камергером Императора, а невестка — фрейлиной Императрицы. Сколько я ни говорила ему, что его семья, как и многие другие, заплатила ужасную дань Революции, жертвами которой стали его отец и мать, это его не успокаивало. Но у меня не было времени ободрять его, и я поручила своей дочери его уговаривать, пока сама я распоряжалась устройством стола на двадцать пять кувертов, который король должен был почтить своим присутствием. Я была в столовой, когда вошел какой-то господин и сказал несколько слов моему лакею тоном, который мне не понравился. Я подошла к нему и без околичностей спросила, по какому делу он здесь. Он попытался произвести на меня впечатление, заявив, что принадлежит к свите короля. Он очень удивился, когда ему пришлось понять, что я решительно намерена оставаться хозяйкой у себя в доме и совершенно не расположена позволять собой командовать. С ворчанием он удалился. Это был господин де Блакас.

Господин де Ла Тур дю Пен сообщил мне запиской, что король принял его с большой добротой и будет ночевать в префектуре вместе с герцогиней Ангулемской. Все было готово в назначенный час. Двенадцать юных девушек из Амьена, во главе которых была моя дочь Сесиль, очаровательная в свои четырнадцать лет, ожидали, чтобы преподнести букеты Мадам.

Экипаж, в котором находились король и Мадам, везли члены цеха мельников Амьена, которые потребовали этого по своей старинной привилегии. Эти достойные люди, числом пятьдесят или шестьдесят, все одетые за свой счет в новые одеяния из серого с белым сукна и в больших шляпах из белого фетра, сначала провезли королевский экипаж до собора, где епископ пропел Те Deum. Двери церкви держали закрытыми и открыли только после того, как король уселся в свое кресло у алтаря. Тогда послышался шум, как от наводнения, и меньше чем за минуту эта огромная церковь заполнилась так, что и пылинке негде было упасть.

Когда я сейчас думаю о той массе глупостей, которые привели к свержению с трона его брата, я чувствую почти что стыд за то волнение, которое вызвало у меня зрелище этого старика, благодарящего Бога за свое возвращение на трон своих предков. Мадам простерлась перед алтарем в слезах, и я всем сердцем была с нею в тех чувствах, которые она должна была испытывать. Увы! Эта иллюзия не продержалась и двадцати четырех часов.

Мукомолы затем отвезли короля в префектуру, где он перед обедом принял городские корпорации и жителей города с той любезностью, присутствием духа и очарованием, которые его в высшей степени отличали. В 7 часов сели за стол. Обед был превосходный, вина прекрасные, к чему король был особенно чувствителен и за что я снискала множество любезных комплиментов. Господин де Блакас только тут обнаружил, что эта самая жена префекта, с которой он, простой провансальский дворянин, счел возможным разговаривать в бесцеремонном тоне, оказывается, дама прежнего двора. Он был очень смущен своей неловкостью и изо всех сил меня обхаживал, чтобы заставить забыть его первоначальное поведение; это ему, однако, не удалось.

IV

Мой кузен Эдвард Джернингем и его очаровательная жена сопровождали короля из Англии во Францию, и тот очень милостиво заявлял, что Эдвард служил его делу, публикуя в английских газетах статьи, имевшие большой успех. Эдвард, как и его жена, предчувствовал, насколько костюм Мадам, совершенно английский, не понравится наполеоновскому двору, собравшемуся в Компьене в ожидании нового суверена. Оба они понимали необходимость не задевать чувства людей с первого же взгляда. По их настоянию я поговорила об этом с фрейлиной Мадам мадемуазель де Шуази, которая потом стала госпожой д’Агу, и с господином де Блака-сом, который сказал это королю. Но