Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

Июньское выступление ЧВК «Вагнера» сделало конкретными все опасения по поводу гражданской войны, исторически и так бывшие всегда одним из определяющих свойств отечественной политической культуры, восходящим к (плохо отрефлексированному и ложно понятому, но при этом общеизвестному, пусть и в опереточном советском пересказе) опыту начала ХХ века и, бонусом, 1993 года – бои в центре Москвы стоят в массовой памяти особняком и даже с поправкой на принятую у нас норму забвения значат для постсоветского общества несравнимо больше, чем гораздо более драматичные и наглядные с точки зрения падения страны в пропасть локальные войны на постсоветском пространстве, включая вроде бы важную для нас Чечню и менее знаковое со всероссийской точки зрения осетино-ингушское противостояние; к вопросу о том, в какой мере в России реально сложился «многонациональный народ» – даже далекие от национализма люди по умолчанию готовы считать гражданской войной только классическое «русские рубят русских», а когда одна или тем более обе стороны противостояния нерусские – это уже не гражданская война, какая-то другая.

С таким багажом знаний и опыта наше общество встретило пригожинский рейд, ну и, каким бы мимолетным и безрезультатным он ни оказался, наше представление о возможной гражданской войне он обогатил, и это уже исторический факт. Часть воюющей армии разворачивает свои штыки в противоположную от фронта сторону, идет на столицу с политическими требованиями – да, в этот раз все оборвалось на полуслове, но даже если сказано всего полслова – этого уже немало, и мы теперь знаем, как это может выглядеть.

И первое, что стоит подвергнуть ревизии с учетом июньского опыта – стереотипное представление о «красных» и «белых», то есть о ценностном общественном расколе как источнике войны. Как у нас расколото общество, знают все, но насколько же утопичной (и наверное, слава Богу) выглядит картина военного противостояния между путинского типа консерваторами, готовыми умирать за то, чтобы не было гей-парада и чтобы все праздновали девятое мая, и сторонниками западного пути развития, приверженцами демократии и либеральных ценностей. Нет, либеральным армиям у нас неоткуда взяться, и дело даже не в том, что все релоцировались в Тбилиси, а в самом принципе искусственного и много лет поощрявшегося сверху раскола, когда власть сначала мягко, а потом и жестче, репрессивными мерами, исключала из общества именно тех, кто всегда был настроен на ненасильственное оппонирование системе. Политические субкультуры, готовые к уличным боям, в диапазоне от анархистов до правых радикалов, за тридцать постсоветских лет так ни разу и не смогли конвертироваться в политическую силу, сравнимую с «Болотной» или «навальнистами», а все робкие попытки альянса «бойцов» с «политиками», самой успешной из которых за все путинские годы остается коалиционная деятельность покойного Эдуарда Лимонова, подавлялись властью максимально жестко и быстро, никогда не давая сложиться тому союзу «бойцов» и «интеллигентов», без которого невозможен классический майдан. Все это было ясно довольно давно, и до 24 июня можно было думать, что физические столкновения в борьбе за власть невозможны в России просто потому, что одна из сторон общественного раскола заведомо лишена даже намека на силовое крыло.

Июньские события меняют взгляд на эту проблему. Да, «либералам» в гражданской войне места нет, но сама невозможность войны из этого не следует. Правительственным войскам в случае кризиса будут противостоять не какие-то общественные силы, а те же войска, которые вдруг расхотят быть правительственными. Неясным до сих пор остается, способна ли российская армия или какая-то ее часть заявить о себе как о субъекте гражданского противостояния, но даже после постановки на паузу ЧВК «Вагнера» в России и без армии хватает альтернативных вооруженных сил – когда по итогам пригожинского выступления объявили о передаче танков и тяжелого вооружения силам Росгвардии, очень легко оказалось представить, что бойцы Виктора Золотова на танках встанут на пути следующего «марша справедливости», а если потребуется, то и начнут стрелять – уж на этих-то людей никакое «русский, не стреляй в русского» не подействует, эти русские за неполные десять лет существования ведомства (это если формально, так-то ОМОНу как явлению уже под сорок, а внутренним войскам и все сто лет) столько русских разогнали и побили на митингах и стадионах, что переход от дубинки к пуле и снаряду – не более чем дело техники, моральные страдания там в комплект не входят. Но Росгвардия – это даже слишком банально. Очевидно, что потенциальных субъектов силового политического противостояния в российском государстве гораздо больше. Что, например, мы знаем об МЧС? А ведь в 1993 году оно как раз вполне конкретно себя проявило именно как вооруженный отряд одной из сторон политического конфликта. Когда Путин своего охранника Золотова отправил создавать Росгвардию, все разумно восприняли это так, что Путину нужно, чтобы этой квазиармией командовал максимально верный ему человек – так, наверное, важно, что и другой квазиармией, которую когда-то создавал Сергей Шойгу, тоже командует уже второй (после погибшего Зиничева) путинский охранник, и вообще-то нетрудно представить себе, что в критический момент, когда и Росгвардия станет выжидать, именно эмчеэсовский охранник со своими бойцами и арсеналами окажется ключевым игроком внутрироссийского силового противостояния.

Не стоит ждать от гражданской войны и какой-то четкой линии фронта – то, что было в Ростове, до степени смешения («захваты административных зданий») напоминает первые дни народных республик 2014 года. Представить себе появление на карте России не столько очагов прямого противостояния, сколько точек, из которых претендент на что-нибудь (не обязательно на власть) станет разговаривать с Кремлем, даже проще, чем собственно поход на Кремль, а если искать направления похода, то – и тут нам в помощь также подробности вагнеровского выступления, – ключевым теперь кажется не «кремлевский», а «ядерный» фактор – очевидно, что любой разговор будет убедительнее, если он ведется из захваченного ядерного арсенала или с захваченной атомной станции. Популярный еще в 1991 году западный страх хаоса в ядерной державе – может, он у нас потому и не в моде, что само понятие хаоса у нас размыто. Вот сейчас, например – хаос или еще нет? А где грань?

Недооцененной кажется и практика создания в ходе украинской войны «добровольческих» соединений с жесткой этнической и региональной привязкой – заботясь о земляках, отправляющихся на фронт, власти условного Татарстана не могут не думать, что в случае чего эти «наши мальчики» должны будут защитить республику от общероссийской смуты. Особняком в ряду этнических формирований стоят отряды «Ахмат», которые и до войны были сложившейся частной армией Рамзана Кадырова. Елена Милашина незадолго до покушения писала об этих войсках, что, избегая сейчас