Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

неготовность к самым абсурдным запретам и вообще новостям такого рода; когда в перечни иноагентов попадают Земфира и Гребенщиков – ну да, это продолжение давно привычной государственной абсурдистики, которая теплых чувств, конечно, не вызывает, но делано поражаться ей – зачем, она же действительно давно не удивляет.

При этом – воспоминание о довоенных временах требует уже, конечно, заметного усилия, но давайте его совершим и представим, что любая из новостей последних полутора лет становится известна заранее году хотя бы в 2021-м. Длительные сроки по делам «о фейках» и сама эта уголовная статья, запреты, отъезды, новые феномены будь то певец Шаман или Z-поэты – понятно, что на человека, не знавшего 2022 года, любое из этих явлений произвело бы довольно сильное впечатление. О войне нечего и говорить – и сам ее факт оказался ошеломительным, и все проявления ее – Мариуполь и Бахмут, мертвые дети и разрушенные дома, заключенные на фронте и массовая мобилизация – это все из тех уголков картины мира живого человека, которые до 24 февраля оставались надежно закрыты и вообще-то не должны были открываться ни при каких обстоятельствах, и говоря, что мы пережили это и идем дальше, каждый ли уверен, что да, пережил, и да, идет дальше? Дальше – это куда, к ядерному взрыву? Который тоже, между прочим, не так уж и сложно пережить.

Русский человек 2023 года в сравнении с собой же в 2021 году – это два разных человека, и демонов, которым сидеть бы где-то глубоко внутри, за это время выпустил на свободу буквально каждый, без исключений. Война помимо прочего – это опыт самого массового соприкосновения со злом, и не имеет принципиального значения, в каком именно виде и как зло вошло в повседневность – осколок, отрывающий руку или ногу, или голос в телевизоре, рассуждающий, кого бы убить; дозировка зла вообще всегда индивидуальна, но зло либо есть, либо его нет, вне зависимости от дозировки.

Естественная и, в общем, единственная моральная реакция на все, что случилось в течение этих полутора лет – умереть от разрыва сердца, и те, кто среагировал иначе, то есть все живые, находятся теперь в пространстве взаимодействия со злом. Злу можно сопротивляться, можно примиряться с ним и сосуществовать, можно пытаться его перехитрить, можно бежать от него – но во всех случаях точкой отсчета будет именно оно, а не человек и его представление о добре. Проживая каждый день в условиях торжества зла, можно радоваться, что оно не утащило тебя на фронт или в тюрьму, или что не пришлось становиться его открытым союзником, или что удалось смягчить его действие, помогая кому-то – но жизни вне зла нет в принципе. Была ли раньше? Наверняка это теперь просто так кажется, но если сравнивать с тем, что сейчас – да, была, и даже если на самом деле это было просто более доступное право не замечать зло – сейчас-то и это право сохранилось, но реализация его стало дороже во столько же раз, сколько военных смертей случилось за это время. Разница между 2023 и, скажем, 2013-м годом – ну вот она в Провиантских складах на Зубовском бульваре. Десять лет назад там открыли Центр документального кино, в котором можно было смотреть что-то умное и прогрессивное, не думая о том, что где-то в тюрьме сидят полтора десятка политзаключенных Болотного дела. Теперь, когда помещение ликвидированного киноцентра занял прогрессивный режиссер Твердовский со своим новым кинотеатром, вещей, о которых нужно не помнить, когда смотришь там модное, прогрессивное и заодно безобидное (потому что цензура) кино, стало в сотни раз больше, и помимо войны и тюрьмы среди них – в том числе и этически недопустимое десять лет назад (а сейчас как будто норм) занятие чужого места, освободившегося в результате политически мотивированного разгрома.

Десять лет назад прогрессивный и умеренно лояльный деятель искусства мог иронизировать над уехавшими коллегами – на кону тогда, строго говоря, вообще ничего не было, и само слово «эмиграция», за вычетом те же десятка-полутора активистов-потенциальных политзеков, не значило вообще ничего, люди уезжали и возвращались, когда им было надо – теперь же, когда политзаключенными оказываются в том числе оставшиеся в стране театральные деятели, посаженные за спектакль, спор с уехавшими возможен только с позиции тех судьи и прокурора, которые посадили Беркович и Петрийчук – даже если Константин Богомолов забывает о них в своем антиэмигрантском высказывании. Изменившийся контекст сильнее человека. Вроде говоришь ровно то, что думаешь, но на выходе почему-то получается торжествующий мент, а не кто-то там более приличный.

Чем более смутным делается воспоминание о временах, когда все было относительно нормально, тем проще поверить, что нормально – это как сейчас. Наверное, если смотреть на человека, вернувшегося с войны без ноги, разница между «тогда» и «сейчас» бросается в глаза, но если в поле зрения никого без ноги нет, есть только без души, и что важно – если этот человек, лишившийся за полтора года души, ты сам? Если споры об апероле на верандах остались в прошлом лете, если сейчас их уже никто не ведет – это не значит, что год назад они не имели смысла, прошлое лето действительно было последним, когда что-то имело значение, а сейчас-то уж чего, сейчас уже поздно о чем-то спорить.

10 июля 2023

Спорам о национальной идее России в свое время положил конец Владимир Путин, заявив, что единственная возможная национальная идея – это патриотизм, а сам спор начался где-то двадцатью годами ранее, в середине девяностых, и если бы тогда кто-нибудь попытался закрыть вопрос по-путински – мол, патриотизм, а другого ничего и не надо, – это прозвучало бы по тем временам странно, потому что до какого-то момента само слово «патриот» по умолчанию было синонимом оппозиционера; большого исторического парадокса здесь нет, политические силы, оппонировавшие Борису Ельцину, начали формироваться еще до ликвидации СССР, и в тогдашней системе координат демократы, противостоящие союзному центру, поддерживающие сепаратизм в союзных республиках и жестко критикующие армию, безусловно воспринимались как антипатриотическая сила, и когда они стали властью, политическая риторика и сопутствующие ей эмоции довольно долго (три-четыре года по тем меркам – это очень долго) следовали позднесоветской инерции, и дело даже не в том, что Ельцин говорил «Господи, благослови Америку», выступая в Конгрессе, а министр иностранных дел Козырев строил российскую внешнюю политику, исходя из того, что собственных интересов у