Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

не может быть ничем, кроме большого потрясения, вполне сравнимого с тем, что устроил Путин в России после 24 февраля. Альтернатива потрясению – сохранение и модернизация путинщины. Выбор между Кариной Орловой и Маргаритой Симоньян, и одна на обеих надежда – что поколение их детей вырастет менее омерзительным.

При таком выборе – какая, в сущности, разница, как быть с Исинбаевой. Она-то как раз и интересна как человек, полностью реализовавший самую бесспорную стратегию успеха в путинские времена и сумевший не сорваться в пропасть 24 февраля. Одного ей не простит антипутинская среда, другого – путинская система, то есть чем бы в России ни закончилось – конкретной Исинбаевой прощения не будет. Стала бы Z-людоедом (много же среди них и знаменитых спортсменов) – был бы шанс, прожила бы нулевые не на олимпиадах, а на митингах – тоже был бы. Но она предпочла другую, собственную жизнь, и именно поэтому шансов на будущее в России у нее нет. Давайте считать, что только у нее – иначе совсем тоска.

21 июля 2023

С призывным возрастом надо было насторожиться, когда они только объявили о его повышении, потому что это ведь действительно было странно. Годами государство отгрызает у человека свободу во всех ее проявлениях, а тут вдруг без повода (даже не просто без повода, а наоборот – когда государству очевидно нужны солдаты) сдает чуть ли не самый знаковый рубеж, восемнадцатилетний призывник – это вечное, незыблемое, всегда так было, и отказываться от этого, особенно сейчас – ну фантастика же. Три дополнительных года свободы для русской молодежи – это ведь не три года на самом деле, функция здесь стремится к бесконечности. Три дополнительные попытки (то есть почти беспроигрышный вариант) поступить в университет, три года на взросление, на превращение из испуганного или безрассудного тинейджера во взрослого человека, который, если и не поступил никуда, уже точно где-нибудь работает и знает вкус жизни, и вероятность нежелания служить несравнимо большая, и возможностей отказаться – больше. Кто вообще мог поверить, что государство пойдет на повышение нижней планки призывного возраста с 18 до 21 года? Это фантастика, и с самого начала было фантастикой, и этому нужно было удивляться.

Теперь все встает на места. Если бы у пенсионного возраста было две границы, их бы тоже сначала повысили обе, а потом в порядке компромисса оставили бы одну – такая простенькая методологическая игра. Теперь ясно, что с призывным возрастом все и задумывалось не ради замены «18-27» на «21-30», а ради расширения до «18-30», и издевательское «очень много ребят хотят» – без него ведь вообще проще простого было обойтись, но оно как раз само по себе в логике государства, которому важно не просто сделать людям хуже, но еще и заявить, что они сами этого хотят – практическое наступление на человека должно сопровождаться и моральным, так заведено.

Фоном к призывным новостям идут другие – школьников будут учить навыкам работы с беспилотниками, росгвардейцев при мобилизации не будут забирать из Росгвардии, оставляя на привычных местах службы, то есть в тылу. Давно было сказано, что в этой войне у российского государства нет даже приблизительного образа желательной для него победы, но это могло иметь значение год назад, а сейчас-то – как раз полутора годами войны доказано, что образ победы и не нужен, а почему не нужен, как так вышло – ответ формулируется прямо сейчас. Директивное увеличение базы призывников, вовлечение в войну с детских лет, укрепление репрессивной системы в тылу – это ведь признаки долгой войны, возможно – вечной. Невозможность победы не влечет за собой ненужности войны, рабочим вариантом оказывается война, запланированная на годы вперед. Она становится смыслом существования государства, источником легитимности, топливом для движения государственных механизмов.

Меняется и значение победного культа, про который уже много лет как сложилось, в общем, консенсусное представление, что за неимением других скреп, способных обеспечить единство общества, Кремль взял его и довел до абсолюта, свел к войне 1941-45 гг. всю национальную историю и строит вокруг тех четырех лет современную национальную идентичность. Теперь даже прежние эпизоды утилитарного использования этого культа (во внешней политике, в каких-нибудь внутренних сюжетах типа «Навальный оскорбил ветерана») оказываются робкой тренировкой – тщательно сконструированная модель перенесена теперь из прошлого в настоящее, фентезийный сорок первый (или какой уже у них на календаре – сорок третий?) год превращается в реальный 2023-й, и неправильно было бы ориентироваться на то, что в московской повседневности войны до сих пор не так много – существеннее, что только из нее и состоит все, чем занимается государство, и даже исторические изыскания Владимира Путина, в прежние годы производившие впечатление неприятных чудачеств (вспомним, как он читал лекцию о начале Второй мировой лидерам стран СНГ), теперь становятся частью актуального контекста – рассуждая о «подарках Сталина» применительно к Польше, Путин выглядит как человек, готовый бомбить и Варшаву, тем более что «подарочная» риторика как будто механически перенесена из прежних его выступлений на украинскую тему – там ведь тоже речь шла именно о территориях, подаренных большевиками, а теперь уже известно, что может следовать за такими заявлениями. И попробуйте отделить нынешнюю военную практику от путинской исторической теории – это ведь невозможно в принципе, они неразделимы.

На пике своей медийности Евгений Пригожин предупреждал, что единственным способом добиться победы в этой войне может быть превращение России в Северную Корею. Очевидно, к тому же выводу пришел и Владимир Путин, и сама логика милитаризации (смешно – когда-то милитаризацией казались пиаровские эксперименты Шойгу с «Юнармией» и танками на фестивале «Нашествие») подразумевает строительство полноценного тоталитаризма, в котором нет места не только тем, от кого государство избавилось на старте войны, но и тем, от кого оно избавляется по мере движения к своему новому облику, в равной мере не допускающему ни существования критиков власти даже с провоенных позиций, ни, например, сохранение тех иностранных бизнесов, которые сами не решились проститься с Россией. Задержание Игоря Стрелкова и передачу семье Кадырова активов «Данона» вполне можно считать эпизодами одного и того же «северокорейского» сюжета. Именно такие эпизоды вообще-то и меняют страну до неузнаваемости, даже если кажутся неважными или даже позитивными (есть же идиоты, которые радуются случившемуся со Стрелковым). Единственное уточнение, в котором нуждается формула Пригожина – не ради победы нужно строить Северную Корею, а само превращение России в Северную Корею будет той самой победой Путина, и дальше – ну вот корейцы живут по-военному