Личины сексуальности - Палья Камилла

Главная проблема «Грозового перевала» — страстная привязанность Кэтрин Эрншо к грубому Хитклифу, «полуцивили-зованному дикарю»15. Сексуальное воздействие этой прославленной любовной истории имеет любопытные пробелы, заполняемые читателем по своему усмотрению. Эмоция — внезапный бурный прилив, переполняющий личины аморальной энергией. Здесь повсюду жестокость, грубость и насилие, которые некоторые критики умудряются включать в гармоничную панораму романа. Большинство критиков полностью игнорируют эту тему, поскольку садизм несовместим с академическим гуманизмом.

К. Д. Ливис, например, признает наличие в «Грозовом перевале» жестокого «мира „Короля Лира“», но отвергает его как «дань не садизму или извращениям самого романиста... но его шекспировскому замыслу»16. Дэвид Сесиль считает, что «свирепость и безжалостность» героев Бронте выражают «жизненность природы»: «Словно адепты некоей первобытной религии, мы видим, как Бог-Земля цепенеет в зимней спячке, подобной смерти, и как поднимается, чудесно обновленный и юный, в дни весеннего цветения»17. Природа и в самом деле создает задний план этого романа, но природа как бурная мужская сила, а не как плодородие и обновление. Дороти ван Гент говорит о «разрушительном импульсе» и «бесчеловечном избытке» страсти Хитк-лифа и Кэтрин, «избыточности, повсеместно присутствующей в языке — в глаголах, в определениях, в метафорах, исходящих бешеной яростью»18. Вирджиния Вулф говорит, что «любовь тут есть, но не любовь мужчин и женщин»19. Сесиль называет любовь Кэтрин «бесполой», «так же лишенной чувственности, как притяжение прилива к луне, а стали — к магниту». Слово Сесиля «бесполый» встречается и в комментарии к роману, но у него так много возможных значений, что критики не понимают друг друга.

Кэтрин объясняет озадаченной экономке, Нелли Дин, что выйдет за Эдгара, а не за Хитклифа, потому что с Хитклифом они слишком похожи друг на друга: «Он больше я, чем я сама... Его душа и моя — одно»20. Любовь по сходству, а не из различия преодолевает половые ограничения. Сходство между Хитклифом и Кэтрин поразительно. Она столь же жестока и мстительна, как и он. Дьяволица с «дерзким, вспыльчивым» характером просит себе в подарок плеть, постоянно набрасывается на людей и грубо обращается с ними. Кэтрин и Хитклиф переживают эмоцию как приступ физической боли. В припадке ярости оба они скрежещут зубами и бьются головой о твердые предметы. В один из таких приступов маниакальной «ярости» Кэтрин рвет подушку зубами, развеивая перья, как треплющая цыплят лиса. Один из первых положительно оценивших роман комментаторов Эмиль Монтегю заявляет: «Есть, так сказать, и он и она, но это один человек; вместе они составляют гибрид, обоеполое и двоедушное чудовище; он — мужская душа чудовища, а она — женская»21. Метафора достойна французского декадентского позднего романтизма; сильнее мог бы выразиться только высокий романтизм. Клара Розенфилд говорит: «Сами Кэтти и Хитклиф — абсолютные двойняшки, отличающиеся только лишь полом»22. Эта любовная история — романтическое соединение двойников, произведенное Эмили Бронте.

Моделью сексуальной личины Хитклифа стали герои Байрона, и в первую очередь Манфред, страдающий от любви к сестре. Тему кровосмешения в «Грозовом перевале» заметили уже давно, но обсуждали ее лишь походя. Кэтрин и подкидыш Хитклиф росли вместе, как брат и сестра. Хитклиф мог быть даже и внебрачным сыном Эрншо, а значит, единородным братом Кэтрин. Но критики превратно истолковали тему кровосмешения, не учитывая ее истоков в искусстве высокого романтизма. Встречаются утверждения, будто Кэтрин и Хитклиф не могут пожениться из-за подразумевающегося табу на кровосмешение. И все же, как мы видели, кровосмешение настолько необходимо романтическому сознанию, что, когда брата или сестры нет, его или ее, как в творчестве Шелли, приходится придумывать. Кровосмешение не опасность, которой следует избегать, но царственная привилегия воображения.

Братские родственные чувства только разжигают, а не сдерживают любовь Хитклифа и Кэтрин. Их любовь действительно можно назвать бесполой, поскольку никто из них не стремится к плотскому соитию. Романтический союз — сплав духовных образов, любовь к своему зеркальному отражению. Половой контакт в «Манфреде» — ошибка, унизительный буквализм. Ведь именно сумасшедшая попытка невозможного единства делает последнее свидание Хитклифа и Кэтрин в день ее смерти великолепным эпизодом в художественной литературе. Они обнимают друг друга дико, судорожно, до синяков. Это не столько любовь, сколько ритуальное состязание. X. Дж. Роуз говорит, что в древних церемониях возбуждение призвано было создавать магическую силу или власть. Хитклиф и Кэтрин похожи на брата и сестру из «Орестеи», периодически вводящих себя в подчеркнутое состояние любви-ненависти. В этой растянутой волнующей сцене я чувствую присутствие Шелли, сливающегося с духом своей сестры в кульминационный момент «Эпипсихидиона». Там фиктивные брат и сестра бьются, горят и кипят в мистическом хаосе воды и огня. Шелли называет поэму «предродовым видением», движением вспять, против истории. Но аполлонический «Эпипсихидион» уклоняется от грубых фактов первобытного опыта. Именно Эмили Бронте суждено было завершить кровосмесительный поиск высокого романтизма. «Грозовой перевал» воссоздает демонизм первобытной сферы кровосмешения. Отсюда — всеобщий садизм романа.

Беспорядочный семейный роман «Грозового перевала» основывается на романтическом обращении истории вспять. Эрик Соломон верно замечает, что «Эмили Бронте придает всей истории неопределенную ауру кровосмешения»: «Хитклиф женится на золовке своей утраченной любимой; сын его жены женится на дочери брата жены; дочь Кэтти выходит замуж за сына ее брата»23. Главные критические работы не замечают в романе атмосферы сексуальной клаустрофобии, где от одного поколения до следующего происходят многочисленные возвращения нагрузки. Кровосмесительная сосредоточенность на себе самом усиливается эхом повторяющихся имен: Хитклиф, Хиндли, Гэр-тон, Линтон. Есть старшая и младшая Кэтрин, старший и младший Линтон (фамилия и имя). Часто воспроизводимое в публикациях генеалогическое древо (1926) может привести только к недоразумениям, поскольку его составитель К. Р. Сэнгер исходит из предположения, что в «Грозовом перевале» даются ясные характеристики, доступные любому внимательному читателю. Семейная идентичность в романтической литературе изменчива. Хиндли, Гэртон, Линтон: имена по-кроличьи плодятся и жмутся друг к другу, не в силах противостоять сокращению до состояния зародыша. Действительно, в «Грозовом перевале» нет поступательного движения поколений. Их непреодолимо влекут их истоки, ибо в романтическом сексе и эмоции будущее — только туманная эманация прошлого.

Самое значительное достижение «Грозового перевала» — вздымающаяся и опадающая матрица генетически гомологичных идентичностей. Одно лишь ядро книги представляет собой психосексуальный поток. Стражи повествовательной структуры романа — практичная Нелли Дин и глуповатый Локвуд — наделены четко выписанными характерами. Этот образный стиль, обнаруживающийся на картине Леонардо «Мадонна со святой Анной и Христом» и на картинах Россетти «Беседка на лугу» и «Astarte Syriaca», я назвала аллегорическим переизбытком. Аллегорический переизбыток — заполнение выдуманного мира единой идентичностью, появляющейся одновременно в разных