Личины сексуальности - Палья Камилла

подавляющей других героев. Художественная энергия «Орландо» основана на том, что Вулф воспринимает Викторию Сэквилл-Уэст как мужчину. Когда, пройдя половину пути, Орландо превращается в женщину, т. е. когда Вита становится самой собой, жизнь покидает книгу. Из дневника Вулф узнаем, что, приступив к написанию книги в лихорадочном «порыве» вдохновения, она затем потеряла интерес к «Орландо» и вынуждена была «вяло» вымучивать завершение романа39. И откровенно говоря, блестящий замысел романа о путешествующем во времени гермафродите, знаменующем каждый великий период в истории английской литературы, реализован крайне скверно. Быть может, именно пренебрежительное отношение Вулф к мужской интеллектуальной истории пошло ей во вред и превратило ее самую остроумную книгу в самую скучную.

Отступление от темы гермафродита ослабило вторую половину «Грозового перевала» и «Орландо». Эта схема дважды повторяется в «Вильгельме Мейстере» Гете: получая общественное имя, амазонка теряет очарование; снимая мужской костюм, Миньона слабеет и умирает. «Грозовой перевал» угасает вместе с уменьшением архетипической силы Хитклифа. Он становится обыкновенным героем: деревенским сквайром и деспотичным отцом семейства. Он теряет ауру своего обаяния, сверхъестественное сияние идентификации автора. Эмили Бронте предала себя. Она по обязанности завершает то, что задумала, но такое завершение напоминает о Вазари, пишущем поверх батальной фрески Леонардо. «Грозовой перевал» опускается до уровня социального романа, теряя свой потрясающий романтический иррационализм.

Откуда столь внезапное снижение масштаба и стиля? Сексуальная метатеза Бронте в Хитклифа неотделима от темы кровосмешения двойников. Хитклиф замышлялся как один из полюсов эротической полярности. Если Бронте вступает в свой роман мужчиной, то ее чувство к ушедшей Кэтрин — гомосексуальное. Мур выделяет эпизод, когда Эмили уехала из дома на три месяца для обучения в школе для девочек, внезапно вернулась и принялась писать страстные любовные стихи о предательстве и мести. Мур предполагает, что в закрытом викторианском учебном заведении влюбиться можно было только в другую девочку. Во многих стихотворениях Бронте я обнаружила нежную лесбийскую эротику, в центре которой — появление по ночам ангельских женских духов с распущенными шелковистыми волосами. Постоянно повторяются образы плавного и мягкого, любовных взглядов и невыговоренной, устрашающей близости40. Как и странное сновидческое стихотворение Кристины Россетти «Рынок гоблинов» (1862), таящее в себе сестринскую чувствительность и скандально опасные пикантности, поэзию Бронте можно рассматривать как отражение предсовременного сексуального состояния, воспламененного, но целомудренного. Монахини-визионерки жили в таком экзальтированном состоянии тысячи лет. Эмили Бронте стремится не к оргазму, а к ясновидению, к жгучим фантазиям призрачной нагрузки.

По сути дела, утрата «Грозовым перевалом» энергии совпадает со смертью Кэтрин. Как в «Кристабель», вторая половина романа ускоряется, как только воскресает в памяти эротика первой половины. Обретением своей прежней силы роман, несомненно, обязан появлению призрака Кэтрин перед испуганным Локвудом. А Хитклифу, распахивающему окно и разражающемуся страстными словами, видение не является. Если Хитклиф — Бронте, то Кэтрин — женщина, имя которой установить не удастся никогда. Таинственный предмет страсти из школы для девочек по своему значению слишком ничтожен для этого. Она — лишь тень другой женщины. Семейный роман придает форму всей нашей эротической жизни, но в период романтизма семейный роман — судьба художника. Жители Хоуорта говорили, что Эмили и Энн были «словно двойняшки, неразлучные спутники», обнимавшиеся на людях. Но главной была Мария. Жалоба призрака: «Двадцать лет я скитаюсь, бездомная!» — вынудила Дэвида Дэйчса спросить: «Не имеет ли отношения к этому эпизоду случившаяся за двадцать лет до написания этой главы смерть самой старшей из сестер Бронте Марии, после смерти матери рано повзрослевшей и заботившейся о своем брате и сестрах, когда ей самой едва исполнилось восемь лет? Мы знаем, как память об этой любящей старшей сестре, умершей в возрасте двенадцати лет, тревожила и Эмили и Шарлотту Бронте»41. Брэнуелл утверждал, что слышал голос Марии, зовущей по ночам за окном. Но заметим, что тем самым Брэнуелл занимает позицию жеманного Локвуда, а не Хитклифа, которому не дано услышать этот голос, как бы неистово он к этому ни стремился. В таком случае нам приходится признать, что в Кэтрин присутствует эротически преображенная Мария.

В романе «Грозовой перевал» Мария становится кровосмесительным духом-сестрой мужского поэтического гения Эмили. Жизнь и творчество Байрона воссозданы. Его гомосексуальные связи и кровосмешение с единокровной сестрой смешаны в скрытом лесбийском кровосмешении Бронте. В таком случае «Манфред» с его полубезумным кровосмесителем-затворником, оплакивающим умершую сестру, воспроизводится в судорожном плаче Эмили — Хитклифа по Марии — Кэтрин. Призрак сестры и в «Манфреде», и в «Грозовом перевале» ужасен. Бронте воссоздает даже кубок, на краях которого в видениях Манфреда появляется кровь его сестры. Ведь что такое разбитое оконное стекло, ранящее запястье Кэтрин, если не окровавленный край? Оба страшных образа предполагают нанесение символического сексуального ущерба. Мария — жертвенная Муза Эмили. Муза, anima, подавленная или спроецированная женская половина, и есть та, что приходит с того света. Непреклонная, непредсказуемая и аскетичная Эмили Бронте чисто по-мужски относится к беспрестанной женской плодовитости. Стучащий в окно призрак то ли утраченной лесбийской возлюбленной, то ли оплакиваемой старшей сестры, но в любом случае девочки — это навязчивое воспоминание, напирающее на врата сознания. Локвуд боится, что призрак его задушит (корневое значение имени «Сфинкс»). Следовательно, призрак — дух-вампир, как лесбиянка Джеральдина, как-то ночью посетившая Кольриджа — Кристабель и наложившая на ее уста печать молчания. Любовь и страх, желание и враждебность: сексуальная метатеза — языческо-магическое самоисцеление Бронте.

Эмили Бронте страдала от того, что ее оставили три женщины, и каждый уход был эхом предыдущих. Сперва ее мать умерла, когда Эмили было три года. Затем Мария умерла, когда Эмили было семь лет. И наконец, мисс X, подросток-сирена, возможно, — экстраполируя уже установленный образец эмоциональной утраты Эмили, — равнодушная особа. Семейный роман пасторского дома в Хоуорте выстроен по ритуализированному сексуальному обмену. Непохожая на Вордсворта и Вулф, Эмили Бронте не возмещает смерть матери созданием мифической Кибелы творческого природного процесса. Наоборот, она отделяет материализм Вордсворта от природы, отчуждая себя от воспроизводства, очищая от него свое тело отказом от своего пола и запечатлением себя в образе Хитклифа. Иными словами, природа без матери в «Грозовом перевале» — отклонение от Я. Роман провозглашает культ природы без богини. Фрэзер рассказывает, что, принося жертву богине, первосвященник Кибелы «вскрывал себе вены на руке»; затем жрецы более низкого ранга «с трясущимися головами и развевающимися волосами» кружились в диком танце и, наконец, «приведя себя в состояние бешенства и потеряв чувствительность к боли», наносили себе раны глиняными черепками и ножами, «забрызгивая алтарь и священное дерево своей кровью»42. Это напоминает перетирание запястья призрака