Личины сексуальности - Палья Камилла

Я хотела бы высказаться в защиту этого стиля, расположившего к себе столь многих молодых англичан, отметив возрождение и восстановление ритуальных истоков искусства в творчестве Суинберна. Поэзия Суинберна показывает язычество как оно есть, не праздным и игривым времяпрепровождением, но суровым кодексом ритуального ограничения, обуздывающего опасный демонизм секса и природы.

«Долорес», длинная, змеящаяся поэма Суинберна, демонстрирует и культовый характер его поэзии, и то магнетическое очарование, которым обладает в его представлении власть женщин. Стихотворение начинается словами: «Холодные веки, скрывающие, словно сокровище, / Жесткие глаза, смягчающиеся лишь на час; / Мощные белые конечности и жестокий / Алый рот, похожий на ядовитый цветок». Холодные, жесткие бриллиантовые глаза: Долорес — каменный, рептильный вампир Бодлера. Она ритуально визуализирована декадентским перечислением, тем детализирующе-атомизирующим стилем, что изобретен Готье в «Ночи, дарованной Клеопатрой». Эротический объект распадается на составные части. «Мощные белые конечности» Долорес сюрреалистически увидены где-то между глазами и алым ртом, как если бы она была разрушенной статуей. Мы в мертвом городе, в лесу разрушенных колонн, обжитых ящерицами и ядовитыми маками. Открывающая поэму последовательность холодных светящихся образов напоминает «Эпипсихидион» Шелли: агрессия поэтического глаза приводит к разрушению объекта и к эмоциональной диссоциации воспринимающего.

«О, таинственная и мрачная Долорес, / Богоматерь боли» — этот богохульный эпитет завершает одну строфу за другой. На выбор формы «Долорес» повлияли «Литании Сатане» Бодлера. Вслед за Бодлером Суинберн взывает не к небесным силам, а к преисподней, но у него гораздо более радикальная цель. Взывая к всемогущей богине, он вообще покидает христианский мир. Подобно проникнутой духом Суинберна картине Обри Бердсли «Святая Роза из Лимы», «Долорес» демонизирует Деву Марию, отправляя ее в прошлое, навстречу ее античным предшественницам, еще не избавленным от сексуальности. До того как американский католицизм очистился в снобистском рвении от всяческих этнических следов, одним из его прекрасных моментов была вечерняя молитва и литания Деве Марии. Каждой строке, произносимой священником в сумеречной церкви, отвечало нестройное бормотание паствы: «Молись за нас» — громкое ответствие, исполненное мрачного величия. В этом гипнотическом вечернем ритуале слышен погребенный языческий голос итальянского католицизма. Систематически извращая священные эпитеты, «Долорес» создает анти-Марию, подобно тому как Бодлер творит из своего Сатаны Антихриста. Долорес — блудница вавилонская: «О, сад, где могут жить все люди, / О, башня не из слоновой кости, но построенная / Руками, что из преисподней простираются до небес; / О, тайная роза болот». Средневековая Мария, целомудренный огражденный сад, становится разворованным приютом городского борделя. Долорес — надменная башня, сам себя создавший колосс, восстающий из первобытного праха, чтобы низвергнуть врата небес.

Как и в творчестве Бодлера, в творчестве Суинберна любовь — не удовольствие, но мучение. Христианская Мадонна — Mater Dolorosa, поскольку она рыдает над своим принесенным в жертву сыном. Но «свирепая и роскошная» Долорес Суинберна — Богоматерь боли, но не потому, что она страдает, а потому, что она причиняет боль мужчинам — своим жертвам. Она — «Богоматерь пытки», и маркиз де Сад — ее «пророк, проповедник и поэт». Мягкую, милосердную Деву-заступницу, к словам которой не может не прислушаться Бог, поглощает Великая мать дикого животного мира. Долорес — «моя сестра, моя невеста, моя мать». Вводя в роман-инцест мать, Суинберн перерабатывает Шелли, направляя его из аполлонической сферы в хто-ническую. Великая мать Суинберна — инцестуозная триада, матриархальная троица — отныне бесплодна. «Блистательная и бесплодная Долорес» наслаждается «стерильными удовольствиями», «тем, что чудовищно и бесплодно». Подобно убийственной матери-природе де Сада и каменным идолам Бодлера, Долорес Суинберна сводит воспроизводство на нет, а ее солипсистская чувствительность пренебрегает внешними явлениями.

Масштабностью «Долорес» превосходит стихотворения Бодлера о вампирах. Долорес — вне времени: она — вечный принцип зла и беспорядка, оскверняющий историю. Ее господство над историей вызвано злобой Суинберна на впечатляющий римский синтез интеллекта и империализма, осуществленный высоким викторианством. Вторая половина стихотворения — превосходное упражнение в сексуальном синкретизме, любимая поздними стадиями культур тональность. Суинберн отождествляет Долорес с правителями и богами, с мужскими и женскими героями древних хроник. Иегова в гневе, карающий человечество. Нерон, освещающий сад горящими христиана-ми. Кибела, Астарта, Коттито, Афродита, Венера. Долорес похожа на Исиду, о которой Фрэзер говорит: «Атрибуты и эпитеты этой богини были настолько многочисленными, что в иероглифах она фигурирует то под названием „многоименной“, то под названием „тысячеименной“, а в греческих надписях зовется „той, у которой десять тысяч имен"»1. Тысячеименная Долорес Суинберна — демоническая Космическая Женщина, попирающая ногами мужскую историю. Ее преображающаяся идентичность неумолимо просачивается в пространство, в сознание и в слово, загрязняя и язык и действие.

«Фаустина» — еще одна мрачная литания. Защищая свои «Стихи и баллады», Суинберн говорит, что «Фаустина» описывает «переселение одной души, изначально и как бы случайно обреченной пережить все зло и не пережить никакого блага на протяжении многих эпох и форм, но воплощающейся всегда в телесную красоту одного и того же типа»2. Фаустина — бессмертный вампир, а стихотворение о ней навязчиво, как дурной сон. Она — «королева, чье королевство убывает и изменяется / Каждую неделю». У нее «великолепные густые брови», «белое сияние и блеск». Вино и яд, молоко и кровь смешиваются на ее губах, с тех пор как «дьявол с Богом бросали жребий», кому она достанется. Ей нравятся смертельные игры, «как будто кровь и дыхание павших / Оживляют Фаустину». Она проводит отпуск в поздней Римской империи: «Все воняло вокруг жирных борозд грязи, / Впитавших пролитую кровь; / Цирк плескал, и бурлил, и вопил / Вокруг Фаустины».

Фаустина — богиня Фортуна, играющая в кости бренными останками. Она управляет потоком и изменением, потому что представляет собой раннюю версию океана-матери Суинберна. Занимая, подобно всем своим декадентским предшественницам, центральное положение, она не нимфа, а вдова, Belle Dame Sans Merci, зрелая и влиятельная пожилая женщина. Ее набухшие от всезнания брови тяжелы, как грозовая туча. В ее жилах течет яд. Под ее властью любовь и смерть, алчущие и разевающие свои пасти. Фаустина — чрево и могила природы, поле сексуальной войны. «Сети ловят пики, пики прорывают сети»: матери, сыновья и любовники сталкиваются, как гладиаторы, их неуместные гениталии — орудия для разрывания и пленения. «Фаустина» — «Маска Красной Смерти» Суинберна: с каждым вздохом уходит жизнь из человека, вытекая через все поры. Земля — песчаный карьер для бойни, впитывающий человеческую кровь, чтобы оплодотворить ненасытную всеобщую мать. Подобно Долорес, Фаустина — еще один Нерон, утомленная Судьба, противящаяся человеку для своего собственного развлечения. Смерть после полудня — как вечерний чай королевы-матери.

Зловещим рефреном сорок один раз повторяется имя