Личины сексуальности - Палья Камилла

Т. С. Элиот говорит о стихах Суинберна: «Предмет еще не возник, потому что значение — просто галлюцинация значения, потому что язык, лишенный корней, приспособился к независимой жизни, питаясь атмосферой»8. Я упоминала о единственном в своем роде — на фоне других поздних романтиков — отсутствии эстетизма у Суинберна. Предмет не существует в поэзии Суинберна по той же причине, по которой в его жизни не существует objet d’art-. поскольку он не конфликтовал с женской жидкостью и не нуждался в защите своих чувств от нее при помощи objet d’art. Суинберн лишает язык корней, и это становится характерной особенностью позднего романтизма, вдохновленного в первую очередь Готье. Обособленный от общественных и нравственных систем образ становится формой без содержания. Образы Суинберна, отделенные значительными синтаксическими расстояниями, — частицы, вздымающиеся и опадающие волнами, похожими на волны червей в «Падали» Бодлера. Итак, сила природы приводит в движение мельчайшие технические детали поэзии Суинберна. Что отчасти объясняет и ненормальную метрику «Фаустины». Не только имя Фа-устины повторяется так часто, что слово превращается в вещь, но и сознание действует так, как если бы оно было материей. Оно охвачено ритмическими пульсациями, символизирующими жестокость и подавление природного цикла.

Тема подчинения мужчин женской власти в творчестве Суинберна разрабатывается сознательнее, чем в творчестве любого другого великого художника. Как и в случае маркиза де Сада, жизнь и творчество согласованны, ибо Суинберн явно был мазохистом в самом прямом смысле. Иными словами, он любил, чтобы женщины стегали его, и посещал бордели с этой целью. Я не согласна с общим мнением, что садисты и мазохисты — люди неуравновешенные. В отличие от трансвеститов, они ищут древнюю природу. Мазохизм Суинберна имел метафизическое значение. Его придающие сил порки были связаны с его поэтической космологией, возвращающей власть Великой матери. Самобичевание было свойственно древним материнским культам. Бичевание, порка, молотьба: очищение зерна при помощи цепа (английское flail от латинского flagrum или flagellum — «плетка», «кнут»). Ритуальное бичевание Суинберна подражает народным сельскохозяйственным операциям. Садомазохизм — извращенный природный культ. Подвергаясь бичеванию, Суинберн театрально формализовал иерархические сексуальные отношения вселенной, приводимые в действие женской силой. Дух и тело, удовольствие и боль, мать и сын вновь объединены в архаической сексуальной церемонии.

Таким образом, превосходство женского над мужским — Духовный принцип поэзии Суинберна. Что же в таком случае сказать о всецело женской «Анактории»? О стихотворении, которое доказало бы, сколь многим Суинберн обязан Бодлеру, даже если бы он не написал свое юбилейное эссе о великом пред-шественнике-декаденте. Номинально «Анактория» представляет собой разработку двух самых длинных из дошедших до нас стихотворений Сапфо — оды Афродите и «Он кажется мне богом». Фактически же — и это, насколько мне известно, еще не отмечалось — она представляет собой отклик на запрещенное стихотворение Бодлера «Ипполита и Дельфина», структуру которого имитирует: клаустрофобия лесбийской сцены внезапно расширяется до размеров огромного пустынного мира. На сцене только два человека: свирепая Сапфо и ее юная любовница Анактория, имя которой заимствовано из фрагментов Сапфо. Суинберн утверждает, что в «Анактории» он отождествился с Сапфо: «Я боролся за то, чтобы отлить мой дух в ее форму, выразить и представить не только стихотворение, но и поэта»9. Но никогда не доверяйте поэту-романтику, говорящему о своем творчестве, — в особенности когда речь заходит о само-отождествлении.

«Анактория» — жертва руссоистского литературоведения, цензурующего именем либерализма: стихотворение редко рассматривается в учебных курсах или в исследованиях по истории викторианской поэзии. «Анактория» — не только величайшее стихотворение Суинберна, но и величайшее стихотворение столетия. Его язык серьезен и церемониален, его идеи сложны и глобальны. Сексуальный сценарий Бодлера философски обогащен суинберновским прочтением де Сада, придающего Сапфо власть в своем язвительном анализе общества, природы и Бога. «Анактория» — самый потрясающий женский монолог в истории литературы. Суинберн наделяет Сапфо неистовой эмоциональной и интеллектуальной страстью. Она соединяет эротическую подвижность Клеопатры с высоким просвещенческим коэффициентом интеллекта мадам де Клервиль. Женскому голосу «Анактории» присуща колоссальная сила гермафродита. Мы слышим «mascula Sappho»' Горация и «la male Sapho»" Бодлера, мужчину по силе гения и прометеевской воле. Гордыня, пресловутый мужской грех, впервые достается женщине. И Сапфо у Суинберна, в отличие от Хитклифа Бронте, обретает власть, не меняя пола.

Вслед за «Ипполитой и Дельфиной» «Анактория» помещает иудео-христианского Бога в языческое окружение. Мы знако-

* «Могучую Сапфо» (лат.). — Ред.

** «Мужественную Сапфо» (фр.). — Ред.

мы с богинями Суинберна. Как обычно, единственный бог — женственный Иисус из «Гимна Прозерпине»: «Ты победил, о бледный Галилеянин; мир посерел от твоего дыхания». Я подозреваю, что это — вывод из «Христос окутал весь мир своим саваном»10. Но в «Анактории», хотя Афродита и покровительствовала Сапфо, бог чрезвычайно мужественный тиран и угнетатель, знакомый по творчеству Шелли. Суинберн придает ему эту мужественность, для того чтобы Сапфо, защищаясь от него и восставая против него, сама стала более мужественной.

В «Анактории» три части. Первая часть — любовное стихотворение о лесбийском садизме. Вторая часть — портрет бога-садиста и картина вселенной — холодной машины, движимой садистской силой. Третья часть — манифест поэтического бессмертия Сапфо, ее победа над богом. Первая же строка «Мне горше жить с твоей любовью» показывает всю амбивалентность любви. Сапфо упрекает Анакторию в том, что та играет с «меньшими Любовями», но речь идет не о ревности, а о сексуальной философии. Сексуальное влечение, исходящее из природы, связывает Эрос и Танатос. Любовный язык Сапфо перегружен образами смерти: «Я бы хотела убить тебя любовью». Она стремится совместить «страдания любви» и «чрезмерность боли». Она вдавила бы свои губы в «опавший цвет твоей наказанной белой груди» и вкусила бы кровь, сочащуюся из «свежих сладких ран». Она пила бы вино вен Анактории и ела бы мед ее грудей, так чтобы ее тело было «уничтожено и съедено», и «в плоти моей твоя плоть погребена». Тревожные чувства в будуаре! Любовь — запертая животная энергия, а осуществление любви — очевидное потребление.

Критика понимающе отворачивается от Суинберновых ласк Сапфо. Любовь в поэзии Суинберна приводит не к эмоциональному союзу и не к социальной связи, но к увеличению расстояния. Отсюда гипнотический соблазн смерти-от-воды: море Суинберна редуцирует явления к жидкому первичному единству, растворяя социальные личины в безликой матери-природе. Любовь в «Анактории» делает болезненно ощутимым отчуждающее расстояние между идентичностями, пропасть, преодолеваемую каннибализмом. Сапфо побеждает разделение, навлекая боль на свою возлюбленную, а затем убивая и поглощая