Личины сексуальности - Палья Камилла

Да, хотя ты умираешь, я заявляю, что не умру.

Ведь все они отдадут мне часть своей души, дадут мне Жизнь, а дни и любовь, с которыми я жила,

Оживят меня любовью, наполнят меня дыханием,

Спасут и сохранят меня, будут бороться со смертью за меня.

Бессмертие художника обусловлено художественным поглощением жизни читателя или зрителя. Сапфо — еще один из вампиров Суинберна, завоевывающий отныне и концептуальную и хтоническую сферы. Ее внимание направлено на нас. Суинберн считает, что мы должны ощутить суеверный трепет в тот миг, когда его воинствующая женская личина нарушает границу вымысла и вторгается в пространство между стихотворением и читателем. Наше дыхание, бывшее при нас, пока мы читали «Анакторию», Сапфо похитит у нас! Присутствующий в этом действии сексуальный элемент вполне очевиден. Вспомните только строку Суинберна: «Так не будет ли она жить и поступать по-своему?» Это память вампира Джеральдины, к которой Кольридж обращается, после того как она изнасиловала девственную Кристабель: «О Джеральдина, тот час, когда / Твои объятья стали тюрьмой / Для прелестной леди — тот час был твой!»' Здесь, как и у Кольриджа, мужское выражение «поступать по-своему» в устах женщины звучит жутко. В кульминационный момент «Анактории» Сапфо, вампир Суинберна, поступает по-своему с потомством, мужским и женским, духовно и сексуально вторгаясь в его жизнь, жадно набрасываясь на нашу жизненную энергию, для того чтобы победить Бога и время. Сапфо Суинберна, так же как бальзаковские и бодлеров-ские лесбиянки-вампиры, берет начало в творчестве Кольриджа, вошедшего во французский поздний романтизм через творчество своих наследников — Байрона и Э. По.

Возвращаясь к сексуальным личинам «Анактории», к тому, с чего мы и начали, обнаружим, что вопроса о том, не отождествился ли Суинберн с Сапфо, даже не стоит. Сапфо — слишком деспотичная правительница, чтобы вместить в себя важнейшие черты его склонного к ритуальному самоунижению характера. Совместное поэтическое высказывание не имеет отношения к делу, поскольку, конечно же, Суинберн привел бы многочисленные античные свидетельства в пользу утверждения, что величие поэзии «десятой музы» Сапфо много превосходит величие его поэзии. Этиология «Анактории», возможно, объясняется усилением неприятного чувства силы, испытываемого Суинберном от собственной поэзии. Поэтому он оживляет Сапфо in propria persona', чтобы вновь подчиниться женскому превосходству, на сей раз в святилище своего искусства. «Анактория» — средство дать лирической поэзии, как природе, чисто женские истоки, позволяющие Суинберну уничтожить вторгшуюся меж ними мужскую традицию. Отныне ничто не стоит между ним и Сапфо. Перед ним — его демоническая прародительница.

«Анактория» — самое чувственно завершенное и интеллектуально развитое из стихотворений Суинберна. Его красноречие величаво и сдержанно и совершенно лишено резкости, подчас искажающей стихотворения, написанные от имени мужчины. Я утверждаю, что сила «Анактории» заключена в сексуальной метатезе, т. е. в транссексуальном преображении Суинберна в Анакторию, пассивно приемлющую варварский натиск Сапфо. Суинберн добивается совершенства поэтической формы, безоговорочно предавая свой пол. Когда похожая на разъяренную Клеопатру Сапфо перескакивает от одной садистской фантазии к другой, яркость и живость языка возникают из того факта, что именно собственным телом Суинберна мысленно манипулирует госпожа. Предложенная Сапфо метафора тела Анактории — «лира множества безвинных страданий» — говорит сама за себя. Вот кардинальная тема высокого романтизма — эолова лира или арфа, и здесь на ней играет представительница природы — жестокая Сапфо. Анактория — лира, потому что она — переодетый транссексуал Суинберн. В то время как Шелли призывает мужской Западный ветер дуть сквозь него, Суинберн вызывает злого лесбийского демона Кольриджа. Этот переход — суть поэзии Суинберна. Такова аллегория его творческого процесса: мы видим, как потаенное действие его души, музыку боли его поэзии выжимают из него при оккультном посредстве женского иерарха или под ее контролем, заставляющим вспомнить о том, что такое муза. Суинберн, искалеченный Орфей, высаженный на острове Лесбос, создает в качестве своего автопортрета самую удивительно извращенную эолову арфу в истории романтизма. Иначе почему стихотворение называется «Анактория», а не «Сапфо»? Хотя, вероятно, Анакто-рия и присутствует, как присутствует юная Ипполита у Бодлера, она невидима. Она не произносит ни слова, и к ней ни разу не обращаются по имени. Она так же нема, как Кристабель, околдованная вампиром. Эту проблему решает мой принцип сексуальной метатезы. «Анактория» заимствует свое название у транссексуальной личины самого Суинберна. Автора, автора! Замаскированный поэт стоит в центре сцены.

В отличие от Бодлера, Суинберна пленяет не одна лишь хто-ническая форма гермафродизма. «Фраголетта» обращена к героине Анри де Латуша, бисексуальной трансвеститке. «Бесполая» Фраголетта — воплощение мистерии пола. Она так же «невидима», как Купидон, во-первых, потому что ее двойственная природа обезличивает ее, и во-вторых, потому что таковая определяет ее жестокость и солипсизм. Повествовательная форма стихотворения восходит к «Контральто» Готье. Суинберн смакует пикантную ребячливость Фраголетты: «Твоя сладкая маленькая грудь, твоя короткая стрижка, / Твои узкие, мягкие бедра и столь стройные ноги, / Твой странный девственный запах». Этот андрогин не похож на мраморную мегеру Фаустину, напоминающую массивную, корчащуюся в муках «Ночь» Микеланджело. Фраголетта — извращенный подросток, немой, пассивный и чувственно невыразительный. Ей свойственна томная капризность страдающего аутизмом ребенка. Ее истощение отличает поздние апатичные фазы развития цивилизаций.

«Гермафродит», парное стихотворение к «Фраголетте», написан в Лувре. По форме это стихотворение, как и «Контральто», представляет собой размышление, навеянное созерцанием античной статуи «Спящего гермафродита»: «Две любови каждого цветения твоей груди / Борются до тех пор, пока одна из них не ложится снизу, а другая — сверху». Суинберн делает гениальному гермафродиту Готье прививку бодлеровского бесплодия. Цветы Фраголетты опали; «бесплодная» грудь гермафродита оказывается «ее и его плодотворным владением / Для бесплодного поцелуя в ненужном браке». Стихотворение Готье, несмотря на простейшие и широчайшие метафоры неба и земли, остается произведением высокого романтизма. А гермафродит Суинберна страдает от позднеромантической интроверт-ности, иначе говоря, душит себя сам. Его гермафродит духовно уплотнен, распираем от сдерживаемого изобилия. Природные фазы развития и оплодотворения дали сбой и приостановились. Гермафродит дремлет, многосторонний, но рожденный лишь наполовину. Английская эпиталама в творчестве Суинберна — текущая вспять Темза.

Подобно Кольриджу, Суинберн писал прозаические произведения в защиту своей поэзии, морально переосмысляющие и затемняющие его первоначальные замыслы. Искусство и рационализация относятся к разным областям сознания. В отсутствие своей музы поэт так же глуп, как и любой другой человек. Обсуждая «Гермафродита», Суинберн восславляет символику бесплодности, ловко пытаясь по-декадентски совместить несовместимое.

Нет ничего столь же привлекательного и вместе с тем столь же известного в позднем эллинистическом искусстве, как статуя гермафродита. Никто не сравнивает ее с величайшими произведениями скульптуры классической Греции. Никто не ставит Китса на