Личины сексуальности - Палья Камилла

формах, отражающихся друг в друге, подобно граням драгоценного камня. Господствующая личность аллегорического переизбытка расширяется, заполняя психологическое пространство. Хитклиф и Кэтрин стремятся к садомазохистскому уничтожению своих отдельных личностей. Их желание проникнуть друг в друга создает в тексте гигантское духовное тело, не позволяющее остальным членам семьи вырасти до нормального размера. Социальный роман систематически продвигается в сторону дифференциации характеров. Личины «Джейн Эйр», например, по мере развития и обнаружения прошлого становятся все более определенными. Но «Грозовой перевал» идет другим путем. Будучи романтическим произведением, этот роман сглаживает даже различия между поколениями в своей сердцевине, центростремительно втягивающей в себя все личины и события.

Кровосмесительный союз Хитклифа и Кэтрин не соперничает, как того можно было бы ожидать, с обычным браком. В «Грозовом перевале» есть и темноволосый, и светловолосый герои, и, как замечает Фрай, здесь мы встречаемся с «мужским вариантом» характерной темы героинь брюнеток и блондинок в литературе XIX века: Скотт, Э. По, Готорн, Мелвилл24. Женственность сохраняется в Эдгаре Линтоне, робком белокуром сопернике смуглого Хитклифа. Лицо Эдгара «с мягкими чертами», с «вдумчивым, ласковым взглядом», а «стан как-то слишком грациозен»25. Жена Кэтрин повелевает им; ее воля —-закон. Следовательно, гермафродитическое удвоение Хитклифа и Кэтрин противопоставлено гермафродитическому браку Эдгара и Кэтрин с его обращенными половыми ролями.

«Грозовой перевал» следует психосекуальной географии «Антония и Клеопатры» Шекспира. Родовое поместье Линтона Мыза Скворцов напоминает Рим Цезаря — респектабельный мир устойчивых социальных личин. Грозовой перевал Эрншо, как Египет Клеопатры, — сфера грубой естественной силы и неуправляемых превращений. Романтические перевалы — возвышенны, преувеличенны, экстремальны. Мыза — место, где обустроена природа, огражденное сельскохозяйственное владение, удачным символом которого становятся перелетные скворцы, милые безобидные птички. В пьесе Шекспира выбирать между двумя мирами приходится герою, в романе Бронте — героине. Впервые вернувшаяся с Мызы Скворцов Кэтрин похожа на буйную Клеопатру, обернувшуюся спокойной Октави-ей: «Вместо простоволосой маленькой дикарки, которая вприпрыжку вбежала бы в дом и задушила бы нас поцелуями, у крыльца сошла с красивого черного пони очень важная на вид особа, в каштановых локонах, выпущенных из-под бобровой шапочки с пером, и в длинной суконной амазонке, которую ей пришлось, поднимаясь на крыльцо, придерживать обеими руками». Ее новая пристойная личина достигнута ценой огромной потери жизненной силы. Символом Скворцов можно считать, как выражается Хитклиф, «пустые голубые глаза Линтонов»26. Линтоны — белокурые небесные божества, представляющие, как Цезарь Шекспира, бесстрастный, сухой аполлонизм. У них — пустые глаза, потому что слепота не позволяет им видеть темное вращающееся царство дионисийской природной силы Хитклифа. Мыза укрывает от бурь, губящих и разоряющих посевы перевала. Этот враждебный ландшафт «пронизывающих ветров и злобного северного неба» — мастерский штрих романа. Зима вторгается на Грозовой перевал и побеждает лето. Именно здесь самое значительное отступление Эмили Бронте от высокого романтизма, считающего природу даже в беспокойном состоянии неиссякаемым источником плодородия. С ее точки зрения, первична природа, а не воспитание. Другими словами, она создает природу без матери.

«Грозовой перевал» систематически подправляет свои романтические источники. Он переводит кровосмесительную встречу душ двойников «Эпипсихидиона» из созерцания в действие и из духовного мира в материальный. Эмилия у Шелли — облачный «Ангел» или «Небесный серафим», но Кэтрин Бронте, сравнивающая свою любовь к Хитклифу с «вечными каменными пластами в недрах земли», счастливая, мечтает о том, чтобы ангелы сбросили ее с небес. «Грозовой перевал» — «Эпипсихидион», дополненный природой. С Байроном Бронте обходится подобным же образом, погружает его — или, вернее, его прославленную личину, чарующую и волевую, — глубже, в природу. Таким образом, Хитклиф знаменует переход от байронизма к естественной силе, поскольку в поэзии Байрона природа по большей части остается просто лирическим фоном. Хитклиф с «острыми зубами людоеда» и «из отпетых отпетый» стоит на грани человеческого. Птицы вьют около него гнезда, принимая его самого за «колоду»27. Безжалостнее всего Бронте исправляет Вордсворта. Написанный в период неумеренного викторианского почитания природы, «Грозовой перевал» представляет жестокий мир Кольриджа. Бронте повергает Вордсворта в состояние варварства, превращая спокойное величественное доказательство нравственного взаимодействия человека и природы в грубую прозаическую оду, сотрясаемую подземными толчками. Роман — садомазохистский водоворот первозданного шума и движения, раздирания и разрывания в процессе дионисийского sparagmos, только сделанного терпимым, даже понятным благодаря превосходному отстраняющему приему рассказа в рассказе.

«Грозовой перевал» — каталог хтонических ужасов, в нем Кольридж то и дело оскорбляет доброжелательность Вордсворта. Взрывы жестокости и мрачные фантазии на тему смерти и пыток. Мы видим или слышим, как секут, швыряют, колотят, бьют по щекам, дергают, щиплют, царапают, выдирают волосы, давят, пинают, топчут, вешают собак. Хиндли надеется, что его лошадь «копытом вышибет» Хитклифу мозги. Кэтрин, искусанная собакой, ни за что не заплачет, «даже если бы подняла на рога бешеная корова». Изабелла вопит, «точно ведьмы вгоняют в нее раскаленные иглы». Хитклиф замышляет «сбросить Джозефа с гребня крыши и выкрасить парадную дверь кровью Хиндли». Он выплескивает горячий яблочный подлив в лицо Эдгару. Хиндли пытается засунуть нож между зубов Нелли и угрожает перерезать ей горло. Нелли думает, что Хитклиф мог бы «раздробить Гэртону череп о ступени». Хитклиф говорит об Эдгаре: «Я его раздавлю, как пустой орех». «В тот час, когда он стал бы ей безразличен, я вырвал бы сердце из его груди и пил бы его кровь! — восклицает Хитклиф. — Во мне нет жалости! Нет! Чем больше червь извивается, тем сильнее мне хочется его раздавить!» Изабелла говорит, что Хитклиф умеет «вытягивать нервы раскаленными щипцами», что она отдала ему сердце, а он взял его, «насмерть исколол» и швырнул ей обратно. Он хватает со стола серебряный нож и запускает ей в голову, прорезав щеку насквозь. О пьяном Хиндли Хитклиф говорит: «Хоть сдирай с него кожу и скальп снимай — не разбудишь!» И так далее и так далее. Читатель может вместе с Кэтрин почувствовать: «Тысяча кузнечных молотов стучит в моей голове!»28

Виртуозная садистская речь изливается из уст не одного лишь Хитклифа, так говорят все герои романа. Даже вежливая Нелли Дин говорит на этом первобытном языке. В конечном счете садистская риторика принадлежит самой Эмили Бронте, возможно перенявшей эти потоки брани от разъяренной Клеопатры. Порой жестокость становится утонченной. Когда Кэтрин слегла от лихорадки, миссис Линтон сначала посещает Грозовой перевал и ухаживает за ней, а затем настаивает на том, чтобы для окончательного выздоровления она переезжала в Скворцы. Нелли вспоминает: «Но бедной женщине пришлось жестоко поплатиться за свою доброту: и она, и муж ее заразились горячкой, и оба умерли — один за другим — в