Блатной: Блатной. Таежный бродяга. Рыжий дьявол - Михаил Дёмин

В самом деле: представьте себе угрюмого лесного мужика с медвежьим голосом и широким, простецким, типично славянским лицом, который носит библейское имя Соломон, ходит в традиционной ермолке и отращивает неряшливые, никак не вяжущиеся с его обликом, пейсы. Он хлещет водку лихо, по-сибирски, но закусывает только «кошерной», обескровленной курочкой. Имеет истинно русскую душу, но чтит субботу и выполняет все еврейские ритуалы – вплоть до обрезания.

Мне вообще непонятно было – зачем это, в качестве политического протеста, непременно нужно лишать себя невинного куска кожи. Какой здесь смысл? Но, впрочем, что ж искать во всем этом какой-то смысл, какую-то логику? В религиозных зигзагах вообще много таинственного, мистического, недоступного разумному анализу. Тут действуют особые закономерности и звучат иные мотивы.

Зигзагов, как видите, было немало; сектантство в Сибири процветало широко, держалось прочно. И этому, бесспорно, способствовали географические условия: гигантские расстояния, глушь, удаленность от центра…

Наиболее многочисленной и разветвленной группой – во всем этом сонмище – являлись, конечно же, кержаки. Они проникли в тайгу раньше других, пустили более глубокие корни. Они были сплочены, суровы, фанатичны и хранили, помнили старые вековые традиции. (А традиции эти известны. Когда-то их далекие предки – обороняясь от властей – сжигали себя в лесных погостах, на Повенце и на Керженце. И этот запах человечьей гари стоял надо всей Петровской эпохой!)

Они не признавали новшеств, крестились, как и встарь, двумя перстами. И не курили, видели в табаке бесовскую траву «никоциану». И не пили кофе. «От кофе на душе – ков», – вещали они. А ведь «ков», по-старинному, – это оковы, кандалы! И чай они тоже не пили: «Кто пьет чай – отчается». И заваривали брусничный или смородиновый лист.

И была в здешних краях какая-то особая, тайная тропа кержаков – «Мирская тропа». О ней окрестные жители говорили с опаской; у нее была недобрая слава… Она вела за Саянский хребет, за туманные вершины Ала-Тау. А начиналась тропа эта возле Белых Ключей.

Я жил на самом краю села; новые, дощатые, наполовину еще пустые бараки леспромхоза стояли за сельской околицей.

В селе находилась, так сказать, старая Русь… А здесь – за околицей – новая! И основным контингентом ее являлись ссыльные и вербованные.

Ссыльные – это, в принципе, бывшие лагерники.

С прослойкой этой вы уже немного знакомы. А вот вербованные – несколько иная, более сложная, социальная категория. Она состоит из неудачников и всякого рода отщепенцев; из людей, потерпевших крушение на жизненном поприще, потерявших себя и добровольно ищущих перемены мест и новых занятий… Такую возможность государство им предоставляет охотно – ему ведь постоянно нужна рабочая сила! И потому почти в каждом городе страны существуют специальные вербовочные конторы, по найму людей на отдаленные северные стройки, рудники и в леспромхозы. А так как неудачников всегда полно и отщепенцы у нас тоже вовек не переводятся, – конторы эти не пустуют. Они функционируют бесперебойно, перегоняют людские массы из густонаселенных районов – на окраину, в тундру, в лесную глухомань.

В бригаде лесорубов, где я теперь трудился, представлены были все социальные прослойки. Причем каждая – по паре, как в Ноевом ковчеге!

Тут имелось двое вербованных: бригадир Федя, приехавший из-под Москвы, и веселый гитарист Пашка – из Одессы. Пара бывших лагерников – я сам и некий Костя Протасов. Двое сектантов, ушедших из своих общин, – «иудей» Соломон и кержак Иннокентий (в просторечии – Кешка).

Было также и несколько пар туземных жителей – хакасов и тувинцев, однако с нами они не смешивались, держались замкнуто и жили в стороне…

Мы же, россияне, все помещались в одном бараке, но (так как места было достаточно) каждый – в своей отдельной каморке.

Я обитал в угловой, самой дальней от входа, комнате. Так мне было спокойней; никто не мешал, и ночами, в тиши, я мог читать любимые книги, пересматривать старые рукописи. (Кстати – о рукописях. Я забыл сообщить вам, что все мои вещи и документы в конце концов вернулись ко мне – пришли по почте! Сразу же по прибытии в леспромхоз я раздобыл денег – занял их у ребят – и немедленно перевел на адрес иркутской гостиницы.)

Но я, конечно, не только рылся в старых своих бумагах; я помаленьку набрасывал и новые стихи и прозу… Проза уже начала привлекать меня в ту пору, и для нее я завел специальную тетрадь.

Глава 2

Из хакасской тетради

Мирская тропа

– Черт знает… а? Кешка? Уж не заблудились ли мы? Гляди – забрели в какую-то трущобу…

– Ничего. Я тут бывал.

В полумраке – путаным, заросшим ущельем – шли трое. Над головой их висли кремнистые глыбы, поскрипывал под ветром ивнячок. На западе – слева – оранжевою полоской догорало воскресенье. Справа лиловою глыбой горбился перевал. На склонах его тревожно гудела тайга. Густое месиво облаков шевелилось в седловине водораздела.

Облака кипели и пенились и медленно стекали в долину.

– Гроза идет, – сказал Федя. И посвистал негромко. – А тут, как в ловушке. Хлынет по ущелью вода – сразу затопит. Не выскочишь, не уйдешь.

– Вообще-то конечно, – согласился Кешка. – Если хлынет… Но – погоди.

Он ступил на обломок скалы, вытянул шею – понюхал воздух.

– Гроза пока идет стороной. Ее к Аскизу относит. Ветер западный… Ничего, успеем!

– Ты уверен? – спросил третий.

– Не боись, – усмехнулся Кешка. Небрежно повел плечом, поправляя ружейный ремень. И пошагал дальше.

Третьим был – я. Мы возвращались с охоты. Шли, вслед за Кеш-кой, одному ему известным путем, по лесным завалам, по руслу старого высохшего ручья.

Мы часто так бродили втроем: бригадир Федя, бывший военный моряк, широкогрудый, медлительный, с руками, словно бы свитыми из железных жил, я… Ну, меня вы знаете! И молоденький, щуплый, востроносый этот кержак. Нас сблизила общая любовь к тайге, неистребимая охотничья страсть. Да мы и вообще все время держались вместе. Самым сильным в нашей компании был, конечно, Федя, а самым тихим – Кешка… Он настолько был тих и застенчив, что я однажды сказал ему: «Послушай, чего это ты – такой? Тебя толкнут, а ты – извиняешься… Нельзя!»

«Почему?» – спросил он, помаргивая белесыми своими ресницами. «Потому что слабых здешняя публика не уважает. А если ты все время извиняешься – значит, слаб. А если слаб – тебя уже не боятся. А раз не боятся – будут вечно тобой помыкать. Понял? Учись огрызаться!» Он покивал задумчиво – но, в общем, так и не переменился… Однако таким вот, застенчивым и нескладным,