Блатной: Блатной. Таежный бродяга. Рыжий дьявол - Михаил Дёмин

Он знал природу. «Старики у меня кряжистые, угрюмые, – говаривал он, – вся их жизнь – как у волков – в лесу. И меня они тоже ни в школу не пускали, ни на работу, никуда! Круглый год одно: смолокурничаем, рыбачим, пушнину промышляем, и все дела! Потому я и убег – хочу другую жизнь повидать… А к тайге вот все же – преклонен». Да, он знал природу; мыслил и чувствовал слитно с ней, с просторным этим миром, – разговаривал с деревьями, слушал траву, понимал голоса и запахи.

– Гляньте-ка, медвежья метка!

Кешка остановился внезапно. Пригнулся. И сильно потянул ноздрями воздух.

– Совсем недавно прошел косолапый. Теплое еще… – Теперь он сидел на корточках, натужно шарил по земле рукою. – Ага, ага! Орехи ел! Вон скорлупы сколько – пощупайте-ка сами…

– Ладно, – сказал я, поеживаясь, – чего там. Пошли.

Рванул и затих в ивняке ветер. И загасил зарю. И тотчас густая зябкая мгла до краев затопила ущелье…

Федя сказал, прикуривая:

– А ведь не дай бог затеряться здесь одному… – Он поднял лицо от ладоней, швырнул спичку – по сторонам шатнулись мохнатые тени. – Особенно одному! Да еще – без пути. А если какая тропа, тоже неизвестно – куда выведет…

И он, озираясь, тронул осторожными пальцами дробовик.

– Кеш, а Кеш, – проговорил он затем, – а что это за Мирская тропа такая? Я давно о ней слышу. Какая-то, говорят, особенная тропа была в этих местах.

– Мирская тропа? – Кешка замедлил шаг. И странно во тьме блеснули его глаза. – А вот мы как раз идем по ней, по этой самой тропе.

Я оглянулся медленно. Под откосами, смывая очертания, гнездилась темнота. Она была густа и тревожна. Что-то двигалось в ее недрах – похрустывало, подрагивало, скрежетало…

– Ну, – спросил я, – и что?

– А то, что ежели б, к примеру, попали вы сюда годков двадцать-тридцать назад, тут бы вам и конец. Отсюда бы уж вы не вышли.

– Это-то почему такое? – строго спросил Федя.

– Да вот так.

– Ну а все же?

– Погодите, ребята, вы только гляньте: ночь-то какая!

Ночь обволакивала влажными шорохами. Вот впереди забила крыльями – шарахнулась неясная тень. Поверху, по кромке ущелья, шелестело прерывисто, настороженно… Что это было? Может, просто – ветер?

Кешка спросил, непонятно к чему:

– Ты, Федь, сам отколь?

– Из Подмосковья, или забыл? Я сюда после демобилизации попал, по вербовке.

– Что ж так?

– Вернулся домой, а там – карусель. Баба с соседом спуталась… Ну, я пошумел и плюнул. И ушел. А куда идти? Гляжу, объявление о найме на сибирские стройки… Вот и подался сюда. И в общем, вспоминать теперь нечего: все – зола.

Помолчали. Каждый думал свое. Скрипел под ногами валежник. Где-то во тьме пугалась птица – вскрикивала диковинным голосом, вскрикнет и затаится. И опять. И опять… Незримого движения и тайн полна была эта ночь. И с каждым шагом она становилась все холодней и сумрачней, и казалось, не будет ей края.

– Глушь, дикость, – сказал я, – а все-таки люблю… Люблю Сибирь! И ни на что ее не променяю. Такой охоты, как здесь, – в целом свете не сыщешь!

– Вот так же и предки мои думали, – заговорил вдруг Кешка. – Ты верно сказал: такой охоты нигде не сыщешь. И когда они явились сюда – а было это давно, – им сразу тут приглянулось. Ну и верили они, что вот так-то, в тихости и благолепии, царить им до скончания времен.

Лица Кешки не было видно в ночи, но угадывалась в его голосе необычная, торжественная суровость. Он говорил негромко, чуть затягивая слова, – так рассказывают древние легенды.

– И вот однажды случилась история… Прибрел к нам в село человек – слабый, крепко застуженный. Неделю отлеживался в тепле. А когда собрался уходить, созвал мужиков… Я-то этих делов не знаю, меня тогда и в помине не было. Про это все мне бабка рассказывала – вечерами, потаенно от всех… Когда собралась община, человек этот (она звала его Безбородым) достал из котомки тряпицу. Развернул, на стол покатились самородки. «Берите! – сказал Безбородый. – Вы спасли мне жизнь». – «В тайге за ночлег не платят, – возразили старики, – зачем обижаешь? Тебе идти далеко, а это, видать, последнее…» Тогда он сказал: «Хорошо. Весной я приду снова. Я нашел в здешних горах богатую россыпь. И обещаю вам: я одарю вас по-царски!» Вот этого обещания давать ему было не надо; оно встревожило всех… О чем-то шептались кержаки. А затем появилась самогонка. Гуляли всю ночь. И Безбородый, захмелев, тянул нездешнюю варнацкую песню… Я помню ее – бабка порой напевала мне тихонько:

По Сибири долго шлялся

каторжанин молодой.

Полюби ты меня, чалдонка,

Я налетчик золотой.

А если ты меня полюбишь,

не побрезгуешь ты мной,

мы пойдем с тобой, чалдонушка,

по дороге столбовой.

Где достанем, где добудем,

где обманем чудака,

где купца в лапти обуем, —

все возьмем наверняка!

Хрипло и диковато прозвучал в тишине Кешкин голос. Он запнулся, примолк, словно бы вслушиваясь в ночь. И затем:

– Значит, ушел Безбородый. Простились с ним перед утром. И провожать его отправился мой дед, Антоний. С тех пор Безбородый в Белых Ключах не появился. А через год в тайге – вот в этом самом ущелье – ребятишки наткнулись на мертвеца. Ходили за ягодой и нашарили невзначай в буреломе. Человек был свален выстрелом в спину. Волчий заряд картечи начисто снес ему затылок, глаза и губы выели муравьи. Они покрывали лицо его сплошной шевелящейся массой… А рядом, в ворохе гнилого тряпья, валялись золотые самородки. Понимаете, те самые самородки! Ну, ясное дело, ребятишки подхватили их, приволокли домой. И тогда собралась община, и заговорил Антоний. «Золото, – сказал он, – это дьявольский соблазн, адское прельщение. Там, где золото, там всегда – люди. А древняя наша вера, она живет в тайности, в стороне от суеты. И нам не нужен сторонний мир, и каждый человек оттуда – враг. И каждый, кто забредет на Мирскую тропу, пусть на ней и останется… Пусть никто вовек не знает про это проклятое золото! – Вот как он говорил. – Будем стражами веры!» И долго затем старики творили молитвы, и выли бабы, и жалась ребятня по углам… И с тех пор на этой тропе – вплоть до самого перевала и дальше, по пути к