Блатной: Блатной. Таежный бродяга. Рыжий дьявол - Михаил Дёмин

– Во-первых, я уже не вор! – воскликнул я. – А во-вторых… ну, случилось так… Судьба! – Вид у меня при этом был обиженный, и глаза – ярко-голубые! – В конце концов, каждый ведь может заболеть, свалиться, попасть в беду… Я не живой человек, что ли?

– Ладно, – сказал Скелет. И костлявой своей ладонью хлопнул по столу – по пачке бумаг. – Это все пустяки. Документы потом выдадим… Да это – не к спеху; тебе ведь они сейчас ни к чему! Главное что? Главное – то, что ты наконец появился! Еще бы недельки две ты вот так «проболел» – и нам пришлось бы объявлять республиканский розыск. А что это значит, ты сам, надеюсь, понимаешь!

Так мы с ним потолковали недолго. Потом он подошел к висящей на стене карте области и на миг задумался перед нею.

В центре карты размещалось большое желтое пятно: оно обозначало степь. А по сторонам, заполняя все оставшееся пространство, простиралась сплошная зелень тайги, испещренная горами, ручьями и реками. Самой крупной водной артерией Хакасии был Енисей. Притоком его – речка Абакан. А в нее, в свою очередь, впадал извилистый, путаный Аскиз, берущий начало в верховьях Саянского хребта… Я рассматривал все это с интересом; здесь мне теперь предстояло жить. И кто знает – сколько? Может быть – весь остаток своих дней?

Видит Бог – картина мне эта, в общем, понравилась. Она была живописна – Хакасия! Она была велика! Судя по масштабам, обозначенным на карте, территория ее превышала Швейцарию. Одним своим краем на севере она граничила с Красноярским краем, а другим – на юге – почти вплотную примыкала к Монголии. От монгольских границ ее отделял узенький (в двести километров) кусочек гористой Тувы. Да, здесь пахло просторами, угадывался истинно сибирский размах…

Скелет сказал, искоса глянув на меня:

– Ты как вообще-то намерен – серьезно жить, правильно? А? Без фокусов?

– Конечно, – сказал я, – именно так.

– Хочешь все начать – по-новому?

– Да…

– Ну, тогда я думаю предложить тебе вот этот вариант… Гляди!

Узкий сухой его палец скользнул вдоль ниточки Аскиза и уперся ногтем в очертания Восточно-Саянского хребта, в самое сердце водораздела.

– Вот тут, в селе Белые Ключи, есть леспромхоз. Он молодой, только недавно образовался… Так что все у тебя будет теперь – новое!

И потом – прижмурив один глаз:

– Из Москвы нас специально просили посодействовать тебе, помочь… Не знаю уж – почему. Кто-то там о тебе заботится… Что ж, мы тоже, как видишь, проявляем внимание, заботу.

– Ничего себе забота, – пробормотал я кисло. – Загоняете черт-те куда!

Хакасия мне, конечно, понравилась, – но все же район, выбранный Скелетом, выглядел очень уж диким, глухим. В самом сердце водораздела! Это было уже слишком… Случилось как раз то, чего я опасался с самого начала: меня упрятывали далеко, надежно. Отрезали от мира – напрочь!

– Все для твоей же пользы, – сказал Скелет. – Учти! Только для этого… Поживешь в горах, на природе, в стороне от соблазнов, – поработаешь лесорубом – может, что-нибудь из тебя и получится.

– Может быть, – проговорил я устало. Я был сейчас на пределе, и едва держался на ногах, и уже плохо соображал, что к чему… Сказались недавние волнения, тревоги, голод. – Делайте, как хотите. Отправляйте хоть в преисподнюю… Я разве спорю?

– И хорошо, – покивал Скелет, – и правильно. Спорить с нами не надо. Это к добру не ведет!

Белые Ключи оказались довольно крупным селом, расположенным в долине Аскиза и окруженным пологими, поросшими лесом горами. Местность здесь напоминала бушующее море: горы вздымались, и опадали, и уходили, чередуясь, за горизонт – словно зеленые волны. И клубящийся по вершинам туман, он был как морская пена. И ветер нес оттуда несмолкаемый рокот и гул.

В долине обитали староверы, иначе именуемые кержаками.

Секта эта давняя, родившаяся еще при царе Алексее Романове, во время раскола. Отделившись от Никонианской – обновленной церкви, приверженцы старой веры ушли тогда в леса и поселились на реке Керженец (отсюда и название – кержаки). А затем, скрываясь от преследований, двинулись дальше, перевалили через Урал и, наконец, осели в Сибири, в самых диких, труднодоступных местах.

Между прочим, в азиатской этой глуши было несколько старинных русских сел, и – вот любопытная деталь! – каждое из них принадлежало какой-нибудь религиозной секте. Нормальная, классическая, православная церковь здесь как-то почти не прижилась; она сохранилась лишь в городах, в местах более или менее цивилизованных.

В тайге имелась, например, секта «скопцов», кастратов с бабьими голосами и пухлыми лицами. Они стерилизовали себя во имя Господа нашего, ради спасения души и избавления от первородного греха.

Компания это была сугубо мужская. Хотя как их, собственно, назвать мужчинами? Лишившись главного своего признака – лишившись пола, – они утратили многое… И единственная страсть, оставшаяся им, – была страсть к наживе, к накоплению. Скопцы жили крепко, богато, расчетливо. И славились в тайге, как самые ловкие спекулянты и беспощадные ростовщики.

Существовали также «хлысты». По отношению к скопцам они являли собою полную противоположность. Суть их веры заключалась не в отрицании секса, а наоборот – в самом активном его применении. Сборища их происходили в особых тайных помещениях, лишенных окон. Мужчины и женщины отбирались в равной пропорции. И сначала они творили молитвы, а потом начинали истязать себя, бить хлыстами, винясь перед Богом и бичуя грешную плоть… Постепенно верующие впадали в транс. Затем свет гасился, и начиналась всеобщая свалка, экстаз, групповая «любовь», именуемая на языке сектантов – радением.

«Радеть» на старорусском языке значит – «стараться»… Вот так они «старались» все ночи напролет. И дети, неизбежно появляющиеся в результате общих радений, – считались уже детьми Бога. На земле официальных отцов не имели… Да ведь и то сказать, легко ли разобраться, кто с кем и кто кого в безумной этой свалке и абсолютной тьме?!

Были в Хакасии и другие секты, например, – пятидесятники, адвентисты, молокане. Но, пожалуй, самыми своеобразными – неожиданными для меня! – оказались общины, исповедующие иудаизм.

Они образовывались уже в нашем веке – незадолго до революции. В ту пору, как известно, нередко вспыхивали волнения среди обнищалой части российских крестьян. И вот некоторые из них – протестуя против социальных несправедливостей – отреклись от православия, демонстративно приняли чужую религию и переселились на Восток. В здешней местности имелось два таких поселения, и оба они именовались одинаково – Иудино. Говорят, что об этом позаботился сам Государь Николай Второй; он якобы специально распорядился первоначальные названия этих сел заменить одним – стереотипным.

Сибирские «иудеи» производили странноватое впечатление.