Дебют Тридцатилетней войны. Битва на Белой горе 8 ноября 1620 года - Юлиус Кребс

чтобы оказаться в том же положении снова. Основные силы баварцев даже не дошли до моста через Шарку, а имперцы находились еще дальше. Критика Бюкуа более чем справедлива. Одной-единственной мощной атаки богемской конницы хватило бы для того, чтобы сбросить солдат Анхольта в болота у подножия горы.

Бюкуа был далеко не одинок в своем суждении. Максимилиан, спешивший к основным силам своей армии, отправил вперед для рекогносцировки бывшего коменданта крепости Уденхейм, своего военного советника Эдуарда Жеральдина, подполковника ирландских солдат на императорской службе. Компанию ему составил Фицсимон. Когда иезуит начал восторгаться смелостью Тилли, Жеральдин указал ему на опасное положение, в котором оказался баварский авангард, и с тревогой заявил, что в случае чего ему будет сложно спастись. Возможно, и сам Тилли был не столь уверен в себе, как он говорил впоследствии. По крайней мере, он постоянно отправлял гонцов к Бюкуа, заклиная его двигаться быстрее. Позднее генерал заявлял, что «подгонял» имперцев только из опасений, что они попытаются вообще уклониться от боя, а богемцы успеют хорошо окопаться. Из той поспешности, с которой противник оставил южную вершину Белой горы и отошел к своим укреплениям, Тилли сделал неверный вывод, что врага уже тогда можно было бы легко разбить, если бы имперцы подоспели вовремя.

Рассказы баварского генерала о произошедшем несут на себе отпечаток некой наивности. Когда на слова Бюкуа о том, что баварцы переправились по мосту в полном беспорядке, Тилли отвечает, что легко выстроил их на другом берегу, это звучит разумно. Однако в пользу своей точки зрения он приводит совершенно смехотворные доводы. Он заявляет, что если бы баварцы наступали в беспорядке, противник не отошел бы так спешно, и если бы богемцы действительно могли порубить лигистов в капусту — как утверждает Бюкуа — они немедленно воспользовались бы представившейся возможностью, пока имперцы не подошли на поле боя.

После долгой паузы императорские полки, наконец, появились на сцене[43]. Бюкуа ждал их в Гостивице, с недовольством наблюдая за тем, что расстояние между рвущимися в бой баварцами и его собственными войсками непрерывно увеличивается[44]. Едва выдвинувшись из Гостивица, он приказал своей выстроенной Максимилианом Лихтенштейнским[45] в боевой порядок пехоте забрать правее — то ли потому, что прямой путь перекрыли тяжелая баварская артиллерия и обоз, то ли потому, что он в принципе считал эту дорогу слишком плохой. Обходной путь оказался очень удобным, никаких препятствий на нем не встретилось.

Бюкуа вообще не хотел сражения. Старое правило испанской школы предписывало не посылать в бой уставших солдат. Изнуренные пикинеры не смогут выдержать вражескую атаку, мушкетеры не сумеют метко стрелять, а кавалерия не будет действовать с необходимой скоростью и энергией. Вероятно, именно об этом думал генерал. Максимилиан Лихтенштейнский приказал пехоте остановиться примерно в тысяче шагов от противника. Императорская кавалерия, отделенная от богемских позиций Шаркой, двинулась по большой дороге следом за баварцами. Бюкуа, находившийся в экипаже в рядах арьергарда, к своему величайшему изумлению увидел, что баварцы покинули свои позиции у южной вершины и стали отходить влево, под прикрытие крутого северо-западного склона горы. До этого были видны лишь отдельные эскадроны вражеской кавалерии — теперь в бой вступила и артиллерия. Богемцы искусно расположили свои пушки на левом крыле таким образом, что они простреливали весь склон южной возвышенности. Это оказало бы серьезное влияние на дальнейший ход битвы, если бы большинство снарядов не летело слишком высоко над баварцами.

Тилли начал маневр влево из лучших соображений: он не хотел напрасно подставлять свои войска под обстрел до подхода имперцев, а также намеревался оставить полкам Бюкуа достаточно места для развертывания. Ему казалось само собой разумеющимся, что баварцы в соответствии с обычной практикой образуют левое крыло. Бюкуа впоследствии упрекал Тилли в том, что лигисты отошли слишком далеко, и в результате между союзными армиями образовалась большая брешь. Баварский полководец в ответ указывал на то, что болотистая местность между Шаркой и подножием горы была слишком обширна, и его войска даже при большом желании не могли сдвинуться влево дальше определенного рубежа. Лигисты заняли позиции напротив вершины (или, вернее сказать, под ней), на которой были установлены богемские орудия правого крыла. Справа от этой позиции проходила большая дорога, ведущая от Праги на Бераун.

Императорский генерал был, однако, недоволен. Хотя он сам направил свои полки правее, не поставив в известность герцога или Тилли, его возмущала самодеятельность баварского полководца, который, с его точки зрения, действовал слишком смело, рискованно и в конечном счете ошибочно. Императорская пехота до этого маневра двигалась по правому берегу Шарки; теперь Бюкуа вынужден был направить ее левее, чтобы восстановить потерянный контакт с союзником. При этом хорошую дорогу пришлось оставить, и имперцы двинулись вброд через болото, простиравшееся вдоль Шарки от моста до отрога Белой горы, спускавшегося к деревне Реп. Пушки левого богемского крыла были направлены прямо на это болото. Как только императорские солдаты начали пересекать его (их правый фланг находился у Репа), они попали под сильнейший обстрел.

Тилли утверждал впоследствии, что Бюкуа внезапно из чистого упрямства приказал остановиться, и в итоге его солдаты стояли под огнем пару часов только для того, чтобы дождаться полковника Гошье, отставшего со своей немногочисленной кавалерией. Даже если речь идет не о «паре часов», а о куда более коротком промежутке времени, следует признать, что императорские полки немало пострадали от богемской артиллерии. Так, французский капитан Фурден был ранен ядром, сорвавшим мясо с его груди, плеча и руки, так что видны были кости. Но упрек Тилли следовало бы адресовать не Бюкуа, а Максимилиану Лихтенштейнскому, командовавшему авангардом императорских войск и вопреки воле графа продвинувшемуся слишком далеко вперед. Когда кавалерия Гошье наконец прибыла, имперская пехота пересекла болото и заняла позицию справа от баварцев. Конница Бюкуа, как уже говорилось выше, осталась на дороге севернее Шарки и теперь переправилась через реку по мосту следом за баварцами; некоторым всадникам с хорошими лошадьми удалось преодолеть реку вплавь.

В итоге вся союзная армия оказалась перед лицом противника. Опасный момент остался позади. Фортуна позволила преодолеть кризис, вызванный в равной степени ревностью и упрямством обоих генералов.

Примечательно, что в отчетах о развертывании обеих армий почти не упоминается имя Максимилиана. Но когда полки заняли свои позиции, герцог вновь вышел на первый план. В баварской штаб-квартире с недоверием следили за маневрами Бюкуа, подозревая, что граф хочет избежать сражения и пойти прямо на Прагу мимо вражеской позиции. Сам Максимилиан не испытывал ни малейшего желания упускать благоприятную возможность наконец-то вступить в бой